Отражение надело третий свитер и промолчало.
* * *
Пока я красилась, позвонила Машка.
— Ну что, — сказала она вместо «привет», — какие планы на выходные? Может, вырвешься наконец, посидим, я тебя год не видела?
— Не могу, Маш. Занята.
— Чем?
Пауза.
— Дела.
— В субботу.
— У меня всегда дела.
— Влада. — Голос стал вкрадчивым. — Ты сейчас каким тоном это сказала?
— Обычным.
— Не обычным. Ты сейчас сказала это тоном женщины, у которой «дела» ростом метр девяносто и с руками. — Пауза. — Я угадала про рост?
— Мне пора, Маш.
— Метр девяносто два? Влада! Влада, не смей класть трубку, я двенадцать лет ждала этого разговора…
Я положила трубку.
Телефон немедленно засветился сообщением: «Я ВСЁ РАВНО ВСЁ УЗНАЮ». И через секунду: «Хотя бы скажи, что он симпатичный».
Я подумала.
«Невыносимый», — написала я.
«О, — ответила Машка. — Это любовь».
Я сделала вид, что не прочитала.
Через минуту телефон снова звякнул.
«Он высокий, я поняла. А готовит?»
«Не знаю».
«Как это не знаешь? Вы вместе три недели, а ты не знаешь, готовит ли он?! Влада, чем вы вообще занимаетесь?!»
Я посмотрела на экран.
«Не готовкой», — написала я честно.
Машка прислала три горящих лица, один череп и подпись «убила наповал, я тобой горжусь».
Вот за что я её люблю.
* * *
Он ждал у подъезда, облокотившись на машину, в джинсах и серой футболке, и выглядел так преступно хорошо, что я на секунду пожалела о своём решении вести себя как взрослый человек.
— Три свитера, — сказал он вместо приветствия.
— Что?
— Ты в третьем свитере. Первые два я видел в окно.
— Ты следил?
— Я ждал. — Он открыл мне дверь. — А ты устроила показ мод. Для похода за лампами. В субботу.
— Садись за руль, Корсак.
— Уже. — Он был отвратительно довольным. — Просто отмечаю для истории.
* * *
Магазин для дома в субботу — это, доложу я вам, отдельный круг ада, по которому водят семейные пары.
Мы вписались туда до отвращения органично.
— Вот эта, — сказал он, останавливаясь у люстры размером с небольшой планетарий. — Феликсу понравится. Он любит, чтобы дорого и чтобы гости пугались.
— Это не люстра. Это средство устрашения. Она сожрёт всю столовую.
— Столовая большая.
— Столовая пять на семь. Ты повесишь туда это — и люди будут пригибаться.
— Драматизируешь.
— Я знаю пропорции. Это моя работа. — Я ткнула в другую, поменьше, с тёплым латунным каркасом. — Вот. Эта. Дышит, не давит, к дубовому столу — идеально.
Он посмотрел на мою люстру. Потом на меня.
— Ненавижу, когда ты права.
— Привыкай, дорогой.
Слово вырвалось само. «Дорогой».
Я услышала его уже в воздухе и внутренне споткнулась — но он и бровью не повёл, только уголок рта дёрнулся, и мы оба сделали вид, что ничего не было.
* * *
Дальше было хуже.
Потому что дальше мы застряли в отделе с текстилем, и Лев Корсак, звезда архитектуры, гроза подрядчиков, обладатель одиннадцати премий, полчаса на полном серьёзе выбирал полотенца.
— Вот эти, — сказал он, разглядывая горчичные. — Нормальный цвет.
— Это Феликсу или тебе?
— А что, нельзя заодно?
— Можно. Просто ты полчаса выбираешь полотенца, Корсак. Я это запомню. Я буду это использовать.