Очевидно, я нашла общий язык с родней Арсения.
Спать я ушла, так ничего и не обнаружив. А проснулась к самому завтраку и едва не опоздала на него, пока умывалась и наряжалась (нет, не в халатик, а в платье).
Арсений уже сидел за столом. Вид у него был такой, будто он вообще не сомкнул глаз.
— Как вчерашняя поездка? — спросила я, усаживаясь напротив.
Муж зевнул.
— Плодотворно. Давай сначала поедим.
Я не стала спорить и машинально ела, поглядывая на мужа. Он молчал ровно до того момента, пока скелет не убрал тарелки и не принес чай.
— Прошение Валерии Тарес было подано в одиннадцать ноль четыре, — сказал Арсений без предисловий. — Меньше чем через двадцать минут после того, как капитан Берн увез тебя из лавки.
Я отставила чашку.
— Ух ты.
— И еще кое-что. Я побывал в Низинном переулке.
Он коротко пересказал мне все слухи, которые успел накопать за вечер. Я слушала, сжимая пальцами край скатерти.
— Дочери вообще может не существовать, — добавил Арсений. — Мои ребята проверили твои записи. Заказы «для дочери» он делал с завидной регулярностью. Раз в три дня. Иногда — раз в два. Ты сама говорила, что болезнь у девочки хроническая, но такие частые закупки выглядят скорее как повод постоянно появляться в лавке. Почему бы не закупить лекарств на неделю вперед?
— Я думала, они слишком дорогостоящие для него
В груди что-то оборвалось. Чистая, глупая, девчоночья боль от того, что мою жалость использовали. Что я помнила имя дочери, которой, возможно, даже не существовало. Что я делала скидку человеку, который в этот момент придумывал, как меня погубить.
— Я чувствую себя полной дурой.
Арсений качнул головой.
— Перестань. Покажи мне того, кто не ошибается?
— Я сама пустила его…
— В зельеварные лавки каждый день приходят десятки клиентов. Никто не проверяет их на предмет заговора.
— А надо было.
— Тогда ты превратилась бы в параноика, — он усмехнулся краешком губ. — А одного такого человека в семье, думаю, достаточно.
Я невольно улыбнулась в ответ. Арсений сидел напротив — усталый, взлохмаченный, с кругами под глазами после разъездов и бессонной ночи. И я вдруг поняла: он очень старается ради меня.
Муж протянул руку — видимо, хотел коснуться моего запястья, но на полпути остановился. Я видела, как дрогнули его пальцы, как он вспомнил условие, которое я сама выставила: никакой близости.
Тогда, не выдержав, я сама положила ладонь поверх его пальцев.
— Спасибо, — и вновь улыбнулась.
Он не ответил. Просто перевернул руку и осторожно сжал мои пальцы.
Мы сидели так какое-то время — два человека, заключивших фиктивный брак и внезапно обнаруживших, что фикция трещит по швам.
— Филипп! — донесся голос бабушки Агаты. — Ты глянь! Они держатся за руки! Я знала! Знала!
— Бабушка, — произнес Арсений, не оборачиваясь, — если вы не замолчите, ваш портрет отправится в кладовую.
— Да хоть на кладбище! Прекрати уже угрожать! Я свое увидела!
Я рассмеялась и осторожно высвободила руку.
— Что теперь?
— Теперь — дожидаемся официального разрешения. Скоро я получу ордер на обыск в лавке и разрешение на допрос Антона Люта. А еще я подал запрос в городской архив: если у него есть дочь, то запись о рождении должна существовать. Если записи нет — мы получим первое доказательство лжи.