— Мо-о-ё… — прошипело в темноте, а воздух наполнился запахом сырой земли.
— Блядь… — Печенег резко одёрнулся, и в этот же момент услышал звук разбившегося стекла. Это был фонарь Кедра. И никого…
… Печенег бежал, бежал из последних сил, как будто за ним гонится тигр. Но гнало его что-то неведомое, что-то, что пробуждает животный страх, заставляет всеми способами искать спасение – место, где можно спрятаться – как в детстве, под одеялом. Это что-то было неосязаемое, но при этом каждой частью своего тела Печенег чувствовал его присутствие. Двигаясь по топляку, выбираясь иногда на сухую поверхность, он каждый раз возвращался обратно, к главному корпусу. Как в сказках, которые ему рассказывала бабушка перед сном.
Окончательно обессилев, Печенег прислонился к дереву и краем глаза в дали заметил силуэт. Силуэт странного бородатого старика, в одежде еще из времён СССР. Старик смотрел, но смотрел будто сквозь, сквозь Печенга, сквозь дерево, сквозь время. Не придумав ничего лучше, он достал пистолет, собираясь стрелять в старика, но что-то сильное, неведомое, заставило его обернуться. Раздался выстрел…
Пыль висела в воздухе, густая, как старая тайна. Рабочий Игнат кряхтел, откручивая последние винты от массивного пульта — реликвии времен, когда здесь еще дежурили офицеры 9-го управления. Металл скрипел, резиновые прокладки рассыпались в труху. Еще немного — и эту рухлядь можно было бы выбросить на свалку истории. И вдруг — загорелась лампа. Тусклая, желтоватая, будто сквозь десятилетия пробился слабый ток. Игнат замер. Он знал, что пульт давно отключен, провода перерезаны, питание выведено. Но свет был. Он наклонился ближе. Под лампой, в слое пыли и паутины, едва угадывалась потрескавшаяся бирка. Игнат протер ее пальцем, и буквы проступили, словно нехотя: "ЦНИИ-13".
Глава II: На распутье дорог.
Тьма. Густая, как смола, залила избу. Лишь трепетный свет лучины цеплялся за почерневшие стены, да тени, будто живые, извивались по углам. Мать склонилась над зыбкой, шепча слова, от которых стынет душа:
— Спи, чадо… не шевелись… не ворочайся…
Голос её был тихим, словно шорох мёртвых листьев.
— А то придёт Она. Босая. В саване, что соткан из ночных туманов. Волосы — как мокрые коренья, лицо — белее лунного диска. Ходит бесшумно, не шагает, а плывёт, будто тень над чёрной водой.
Ребёнок замер, но глаза его, широкие, как совиные, блестели в полумраке. В избе вдруг повеяло сыростью, будто из подпола потянуло болотным духом.
— В прошлую зиму у Федосьиной дочки зубы заныли… Встала ночью, воду искать. Утром нашли только следы — мелкие, босые… но не её. Они к лесу вели…
В сенях скрипнула доска. Мать резко обернулась, и тень её на стене изогнулась слишком длинно, будто за спиной кто-то стоял.
— Говорят, уносит Она непослушных детушек в свою избушку… Где стены из ребячьих костей, где вместо свечей — пальцы младенцев горят…
Лучина захрипела и погасла, будто чья-то незримая ладонь задула её. Тьма сгустилась, стала густой, как пасть зверя.
— Спи… — прошептала мать, но голос её был уже не её.