Вдруг — шорох. Не ветра, не зверя. Будто кто-то влажный мешок по земле волочет. Из-за ели выползло Оно — не то человек, не то тень, сгорбленное, одноглазое. Лицо — как сплошной рубец, а глаз — будто уголь тлеющий. Подошло, молча указало костяным пальцем меж деревьев.
Обрадовалась вдова, пошла туда, куда указано. Вывело Их на тропку, а там — избушка, низкая, почти вросшая в землю. В окне — огонёк.
Вошедших встретил запах — тёплый, хлебный. На столе — горшок с дымящейся похлёбкой, в печи — каравай. А Хозяина не видно. Поели мать с дочкой, легли на лавку. Только сон их стал тревожен, будто кто-то тяжёлый на грудь сел.
Проснулась вдова от тихого похрустывания. Приоткрыла глаза — и обомлела. По избе, скользя тенями, двигалось Нечто. Наклонилось над спящей девочкой, и послышался тихий, влажный звук — будто кто-то с наслаждением сосёт косточку. Хотела крикнуть — голоса нет, тело свинцом налилось. Видит — повернулось к ней Существо. В единственном глазу — не свет, а пустота, втягивающая в себя душу.
Наутро избу нашёл дровосек. На пороге сидела вдова. Живая. Но глаза — стеклянные, а в руках — маленький, высохший, будто столетний, трупик дочки. Она его качала, напевая колыбельную. А вокруг избы — ни следов, ни звуков. Только на пороге лежала высохшая, перекрученная ветка — будто кто-то выжимал из неё соки до последней капли.
(Запись на поляхъ Метрической книги Николаевской церкви села Никольскаго, Тотемский уездъ.
1865 годъ.)
Такси медленно ползло по узким дворам, тонущим в предрассветной мгле. Катя на заднем сиденье проваливалась в тяжёлую дремоту, но перед глазами снова и снова вставали те три стакана — два полных, третий пустой, с мутными разводами на стёклах. Кто? Зачем? — стучало в висках, сливаясь с ритмом двигателя.
— Приехали, — буркнул таксист, и его будничный, пропитанный равнодушием голос выдернул Катю из забытья. Она расплатилась, машинально бросила взгляд на окна квартиры — тёмные, слепые. Отец снова задержался. Лифт, замерший на первом этаже, ждал её с неестественным, почти зловещим радушием, будто кто-то только что вызвал его, услышав шаги.
Дверь квартиры отворилась с тихим щелчком, впуская её в гулкую, давящую тишину. Она всегда была такой — пустой, застывшей — но сегодня в ней висело что-то новое, напряжённое, будто сама материя воздуха затаила дыхание в ожидании. Катя, не включая света, побрела в ванную, с единственной мыслью — смыть с себя этот день, этот липкий страх, эту усталость и рухнуть в кровать…
…Пыльный луч света из-за шторы. Лаборатория. Запах спирта и озона. Анна Миронова, совсем девочка, в белом халате, неловко поправляет очки. В руках – стеклянная колба с мутной жидкостью. Она что-то напевает себе под нос, лёгкий румянец на щеках.
За столом у электронного микроскопа — Вольская, её лицо напряжённое, будто высеченное из льда. Рядом — Ковалёв, он что-то жуёт, улыбаясь, и постукивает пальцами по колбе. А у противоположной стены, стараясь быть незаметной, — юная Миронова, вся в себе, похожая на испуганного птенца.
— Данные — мусор, — Вольская отодвинула от себя папку. Её голос резал тишину, как стекло. — Повторяйте серию. До результата.