Он был не старым — лет сорока, может, чуть больше. Волосы — русые, грязные, слипшиеся от пота и грязи, свисали на лицо, скрывая левую сторону. Правая сторона была открыта — кожа на ней была серой, с синеватым оттенком, как у человека, который замёрз заживо. Глаза были открыты. Один — выклеван, пустая глазница, тёмная, влажная, с засохшей кровью вокруг. Второй — стеклянный, белый, с лопнувшими капиллярами, смотрел куда-то в сторону, как будто он всё ещё видел то, что не хотел видеть.
На его груди, прямо на грязной рубахе, была выжжена метка — буква «В». Края ожога были чёрными, кожа вокруг них вздулась волдырями, которые уже лопнули и запеклись. В некоторых местах ткань рубахи приплавилась к коже, и он был неотличим от неё.
Рот был приоткрыт. Я видел зубы — жёлтые, с налётом, с тёмными дырками между ними. Изо рта текла тёмная струйка, засохшая, прилипшая к подбородку и шее.
Я смотрел на его пальцы — распухшие, синие, с обломанными ногтями. Он пытался освободиться. Он бился, наверное, долго. Но верёвка была крепкой.
Глава 6 Первый свет
За ночь ветер выдул из сарая всё тепло, если оно вообще было. Солома подо мной казалась мокрой, хотя я не помнил, чтобы дождь заливал внутрь. Я лежал, смотрел на доски потолка и слушал тишину. За стеной было тихо — не скрипела дверь, не кричали люди, не ругался отец. Даже петух молчал.
Я сел на соломе, потянулся. Всё тело болело — привычно, как болит старое дерево, которое каждый день пилят. Левая нога отозвалась тупой болью, когда я встал. Я опёрся на столб и постоял, пока боль не утихла.
Я подошёл к двери и выглянул наружу.
Небо было серым, тяжёлым, будто ещё не решило, что делать — пролиться дождём или разойтись. Ветер дул с востока, холодный, сырой, но вчерашней бури уже не было. Только грязь под ногами, лужи и сломанные ветки, которые валялись у сарая.
Во дворе я сразу заметил — всё было не так, как обычно. Люди уже проснулись, но они не работали. Они стояли у своих домов, переговаривались вполголоса, и их голоса были странными — не злыми, не громкими, а какими-то… приглушёнными.
Я подошёл к калитке. Соседка, старая женщина с морщинистым лицом, стояла у забора и смотрела на лес. Она не обернулась, когда я подошёл.
— Чего случилось? — спросил я.
— Не знаю, — сказала она, не поворачивая головы. — Птицы не поют.
Я прислушался. Она была права. Птицы не пели. Ни одной птицы, ни одного звука, кроме ветра и редких голосов людей. Никто не работал, никто не спешил. Деревня стояла, как будто ждала чего-то. Я не понимал, чего, но я чувствовал это — как вчера ночью, когда стоял под дождём и смотрел на красное небо.
Дома мать стояла на пороге, опершись рукой о косяк. Она выглядела усталой, но не так, как всегда — она не смотрела в стену, она смотрела на меня.
— Ты куда?
— К старосте
Диолог она продалжать не стала. Она просто стояла и смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, чего я не мог понять. Может, она хотела что-то сказать, но не решилась. Или просто не нашла слов.
— Я скоро
Она не ответила. Я повернулся и пошёл, чувствуя её взгляд на своей спине.