Я поднял правую руку и посмотрел на неё. Пальцы были обычными, грязными, с ободранными ногтями. Никакой вязи, никакого перстня. Ничего.
Но я чувствовал тепло. Оно разливалось по запястью, по ладони, по пальцам. Я не мог объяснить его, но оно было там. Как будто кто-то оставил уголь в моей ладони, и я не мог стряхнуть его.
Закрыл глаза и попытался вызвать то чувство, которое было во сне. Ничего. Только пустота и утренний холод.
«Это был сон, — сказал я себе. — Просто сон. Стресс, голод, усталость. Никакой магии. Никакого огня. Ты просто сошёл с ума от голода».
Но я всё равно сжал ладонь, пытаясь удержать тепло. Оно ускользало.
Я встал и пошёл к двери. Солнце ослепило меня. Я щурился, пока глаза привыкали, и чувствовал, как правая рука всё ещё слабо гудит, как струна, которую давно не трогали.
Я списал это на сон.
Мать уже стояла у очага, но на этот раз она обернулась, когда я вошёл. Посмотрела на мою скулу — там, где вчера пришёлся удар отца. Сказала:
— Садись.
Голос был таким же безжизненным, как всегда, но я заметил, что она поставила передо мной миску с кашей быстрее, чем обычно. И положила чуть больше, чем вчера. Я не знал, было ли это случайностью или она заметила, что я вчера не доел.
Глава 5 Красное небо
За ночь ветер поменялся, и через щели в стене тянуло сыростью и прелой листвой. Я лежал на соломе, смотрел на доски потолка и слушал, как за стеной в доме скрипит дверь — кто-то уже встал.
Сегодня я иду к старосте.
Я сел на соломе, потянулся. Всё тело болело — привычно, как болит старое дерево, которое каждый день пилят. Левая нога отозвалась тупой болью, когда я встал. Я опёрся на столб и постоял, пока боль не утихла.
В углу сарая лежал свёрток — петли. Я сделал их вчера вечером, пока отец был в доме. Они были грубыми, но крепкими — я запомнил, как он их ковал, и повторил его движения. Надеюсь, они не развалятся по дороге.
Я взял свёрток, проверил руками. Держалось.
В доме было тихо. Я открыл дверь и вышел во двор.
Мать стояла у калитки.
Она не ждала меня там, я видел это — она просто оказалась рядом, когда я вышел. В руках она держала маленький узелок из серой тряпицы. Протянула его молча.
— Это тебе, — сказала она.
Голос был сухим, безжизненным, как всегда. Но я заметил, что она не смотрела мне в лицо — только на узелок, который она держала в руках.
Я взял. Развязал. Внутри был кусок хлеба — чёрствый, с коркой, как всегда. Но он был больше, чем те крохи, что мне давали обычно.
— Спасибо, — сказал я.
Она не ответила. Она просто стояла, глядя куда-то в сторону леса, как будто ждала, что оттуда кто-то выйдет.
Я хотел сказать ещё что-то, но не нашёл слов. Я просто развернулся и пошёл.
Дорога была холодной. Пальцы стыли, пока я перехватывал узелок и петли. Я шёл по деревне, и люди уже просыпались — кто-то открывал ставни, кто-то нёс воду, кто-то уже сидел у забора и смотрел на меня без интереса.
Я не оглядывался.
Когда я вышел за околицу, я перевёл дух. Грудь сжалась. Я чувствовал, как ветер бьёт в лицо, как земля под ногами твёрдая, как хлеб в узелке греет грудь.