Сон не шел. Я пялился во тьму и чувствовал, как Ожог пульсирует на правом запястье. Тонкая веточка мертвого серебра проступала прямо под кожей. Она жила своей жизнью — то ледяной иглой вонзалась в сухожилия, то начинала тлеть, словно уголек. Эта дрянь напоминала мне, что я здесь не гость. Я — деталь механизма. Расходник, которому забыли выдать инструкцию по эксплуатации. Моя жизнь больше не принадлежала мне; она стояла на балансе Империи где-то между запасом дров и мешками с репой.
Доски подо мной были холодными, жесткими, покрытыми занозами размером с палец. Они впивались в хребет даже сквозь тонкую рубаху. Я лежал бревном, боясь лишний раз вдохнуть полной грудью, и слушал этот склеп. Кто-то бормотал молитвы давно забытым богам. Кто-то плакал беззвучно, давясь соплями. В дальнем углу ритмично скрипели нары — там кого-то трясло в лихорадке или он просто трахался с собственными демонами, пытаясь найти покой хотя бы так.
Время умерло. Секунды тянулись, как смола. Я смотрел в потолок, пока голос не раздался из темноты прямо над ухом. Тихий, мертвый.
— Ты новенький?
Я вздрогнул всем телом, едва сдержав крик. Повернул голову. В самом углу, куда свет факела не доставал вовсе, сидел человек. Как кусок угля на черном бархате. Я не заметил его, когда нас загоняли внутрь — он сидел так неподвижно, что казался частью сгнившего дерева нар. Старый. По меркам этого места «старый» означало лет двадцать пять, но выглядел он на все шестьдесят. Сквозь темные волосы пробивалась седина, а лицо состояло из одной сплошной усталости. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к трещине в стене, но затылком я физически ощущал, что он сканирует каждый мой нерв.
— Да, — выдавил я. Горло пересохло намертво.
— Долго не протянешь, — сказал он ровным тоном патологоанатома. — Я тоже был как все вы кто только пришел. Думал про свою исключительность. А потом меня выпнули на Разрыв. Сказали: «Ты вперед, идиоты кончились, ты закроешь проход». Я пошел. Шагал и ждал, когда кишки вывернет наружу от перегрузки дара. Ждал смерти. Но я не сдох. Он сделал паузу. В темноте щелкнуло — наверное, он хрустнул суставами пальцев. — Потому что кто-то сдох вместо меня. Какой-то бедолага из местных крестьян шагнул вперед за секунду до меня. Проход затянуло черной слизью, а я остался стоять. Целый. Почти невредимый.
Он говорил об этом так, как говорят о цене на гнилую рыбу на рынке. Без интонаций. Без эмоций. Просто констатировал факт обмена товара на товар.
— И что? — спросил я. Вопрос прозвучал жалко.
Он повернул голову. Медленно, со скрипом шейных позвонков. Я впервые увидел его глаза. Тёмные провалы без белков, абсолютно матовые, лишенные блеска. Как у глубоководной рыбы, выброшенной на берег неделю назад. Он смотрел прямо на меня, но я понимал — оптические нервы передают ему картинку пустой комнаты. Меня для него не существовало.
— А то, щенок, — прошелестел он, — что закрыть Разрыв можно двумя способами. Первый — твоя Искра пережигает тебя дотла. Красиво, быстро, полезно для отчёта. Второй… второй способ проще. Ты можешь выжить. Если бросишь туда достаточно мяса. Свежего, живого мяса. Своих товарищей. Пока те корчатся в агонии, пожираемые монстрами. Ты выживешь. Ты станешь героем. Но обратно в барак прежним ты не вернёшься. Ты просто перестаешь быть человеком. Внутри остается только пустая банка, которая умеет считать трупы.