В Садах была своя экосистема падали. Я научился читать лица быстрее, чем Корвин читал свои книги. Вот тот парень за третьим столом — «сломанный». У него потухший взгляд, он двигается механически, завтра его имя забудут. Вон там, у стены — «кусачий». Злой, дерганый, долго не протянет, либо сорвется, либо станет отличным мясом для Разрыва. А эти тени в углу — «пустые». Они уже ушли в себя так далеко, что их тела остались тут только по бюрократической ошибке.
Я учился быть тенью. Научился держать язык за зубами, когда старшие проходили мимо, и открывать рот ровно тогда, когда требовалось назвать цифру или подать бинты. Незаметность стала моим единственным бронежилетом. Но одной незаметности мало — системе нужно мясо, которое умеет работать руками. И я давал ей это. Я считал пайки точнее счетоводов Империи. Я варил антисептики из гнили и трав так, что гнойные раны затягивались без ампутации. Это было мое единственное оружие против конвейера смерти.
Корвин замечал это. Иногда, пока остальные выводили каракули, похожие на судороги эпилептика, он останавливался за моей спиной. Я затылком чувствовал его дыхание — холодное, пахнущее пылью старых книг. Он никогда не хвалил. Ни разу. Просто стоял, перебирая пальцами-сучьями, наблюдая, как быстро и чисто ложатся цифры на бумагу. Он ничего не говорил, но воздух вокруг него становился плотнее. Он ставил метку. Запоминал конфигурацию костей под кожей. Ждал момента, чтобы проверить материал на излом.
Я тоже ждал. Каждый день. Каждую минуту. Мы сидели друг напротив друга в этой мертвой тишине, как два хищника разных видов, оценивающие шансы.
Я смотрел сквозь узкие бойницы окон на пургу, которая навсегда поселилась в Скалах Скорби. На белые, стерильные стены, которые высасывали цвет из мира. На пустые места за столами — люди исчезали из барака каждую неделю. Кто-то уходил на практику и не возвращался. Кого-то забирали стражники посреди ночи. Исчезновение стало рутиной. Пустота заполнялась новой порцией испуганных детей.
Но где-то глубоко внутри, под слоем льда и усталости, жила другая мысль. Она жгла сильнее Ожога. Лика. Её лицо в ту секунду, когда калитка захлопнулась. Маленькая ладонь, сжимающая куклу с отбитым носом. Я не знал, жива ли она. Не знал, хватит ли мне сил пробить себе путь назад через всю Империю. Но если я позволю этим стенам сожрать меня сейчас — она останется одна. Эта мысль была единственным куском горячего мяса в рационе моего сознания.
Ночь сменялась утром. Гонг рвал барабанные перепонки. Я открывал глаза и встречал темноту одной и той же установкой, вбивая её гвоздями в череп: «Сегодня я буду полезным настолько, что они побоятся меня списать. Сегодня я сделаю шаг вперед по этому проклятому коридору. Сегодня эта машина подавится».
Я вставал, натягивал задубевшую одежду и шел по гулким залам, сжимая в руке оловянную бирку. 47. Мой позывной. Моё надгробие, написанное заранее.
До тех пор, пока однажды, закончив перекличку, Корвин не обвел нас своим мертвым взглядом и не произнес фразу, от которой температура в зале упала еще градусов на десять: