— Отойдите от двери! — крикнул я, что было сил. — Всем отойти!
С другой стороны донесся шёпот, всхлипы. Зыков подошёл сбоку, прицелился и выстрелил в замок. Тот разлетелся на куски, и… мы открыли дверь.
Из сарая пахнуло такой смесью запахов, что меня едва не вывернуло. Моча, немытые тела, кровь. И там стояли люди, сбившись в плотную массу, ослепленные светом немецкого грузовика. Там были женщины, старики, дети… мужики, с разбитыми лицами…
Кто‑то в толпе вскрикнул, кто‑то попытался отодвинуться вглубь, скрываясь от света.
— Выходим по одному! — громко приказал я. — Сначала дети и раненые! Держаться вместе! Кто побежит — остановлю! Здесь оставаться нельзя, придут другие и сожгут хутор! Вопросы потом!
Толпа не сдвинулась ни на шаг вперёд. Люди боялись нас, не могли поверить, что их освободили… и мой следующий крик, мол, выходим, не принёс никаких плодов. Но тут на помощь пришла Ганна. Она протиснулась мимо меня в дверной проём, в эту вонь и заговорила! Её говор был местный, белорусский… и этого хватило!
— Мы свои… — сказала она. — Мы пришли спасти вас! Немца здесь нет! Пожалуйста, пойдёмте! Тут нельзя оставаться!
Толпа ожила. Люди выходили, спотыкаясь о порог, жмурясь от света фар немецкого грузовика. Кто‑то шёл сам, кого‑то тащили под руки. Мальчишка лет пяти цеплялся за тряпичную куклу без головы и не плакал — только открывал рот, как рыба. Старуха никак не могла разжать пальцы, которыми, видно, держалась за чужую руку в темноте. Избитый мужик сделал два шага и осел на колени, оставляя на земле тёмную полосу крови.
Среди них был старик, который остановился напротив меня, посмотрел в моё лицо и вдруг склонил голову:
— Командир… спасибо.
Спасибо резануло хуже ругани. Спасибо — за что? За то, что мы отсрочили им смерть на несколько часов? За то, что теперь я должен провести их через болото, где половина свалится ещё до рассвета?
Я не успел ничего ответить. Времени просто не было.
— Дальше! — крикнул я, махнув рукой. — Не останавливаться! Выходим!
Когда из сарая вышел последний, Ганна обернулась ко мне и сказала:
— Всё. Что дальше делаем?
Я кивнул. И тут же обернулся к Зыкову:
— Старшина, как ты думаешь, сколько времени у нас есть, пока не подтянутся остальные? Если фриц не соврал, конечно.
Зыков сплюнул, глянул на небо, потом на тела немцев, разбросанные по двору, и прикинул:
— До рассвета часов пять. Может, больше. Но если здесь рядом есть пост, то стрельбу слышали.
Пять часов, может больше, может меньше, для того, чтобы увести два десятка измученных людей через болото… этого было ничтожно мало.
Я смотрел на этих людей — на их дрожащие плечи, на детей, которые цеплялись за юбки матерей, на стариков, что едва держались на ногах, и понимал: я не смогу их прокормить. Даже если сейчас мы найдём в домах хоть какой‑то запас, это на пару дней, не больше. Но это одна проблема.
Другая: увести всех через болото… за пять часов — нереально. Кто‑то обязательно отстанет, кто‑то упадёт, кто‑то просто не выдержит. И тогда погоня обернётся бойней.
А погоня будет. Обер‑фельдфебель вернётся. И не один. Приедет с подкреплением, с грузовиками, возможно с собаками. И найдёт здесь не пустой хутор, а следы боя, тела своих солдат и поймёт, куда мы пошли.
