Рассвет был серым. Когда небо стало светлеть, я встал и объявил:
— Всё, подъём.
Коля открыл глаза первым. Я подошёл к нему, потрогал лоб. Жар спал, но выглядел лейтенант так, что краше в гроб кладут. Даша взяла его за плечи и с трудом усадила.
— И что теперь? — спросила она хриплым голосом. — Куда дальше-то?
— Я схожу посмотрю, — буркнул я, застёгивая телогрейку. — А вы тут сидите. И сидите тихо, не отсвечивайте. Сидоров?
— Да? — ефрейтор дёрнулся и поднял голову.
— Ты пойдёшь со мной.
Он не сразу отреагировал на мой приказ. Так сказать, завис на какое-то время. А вот я не хотел его оставлять здесь. У меня пока не было к нему никакого доверия, поэтому решил, что нельзя его оставлять с раненым бойцом, мальчишкой и девицей.
— Я бы сам пошёл, — вдруг хрипло выдавил Коля. Он попытался приподняться, опёрся на локоть, но тут же скривился от боли и рухнул обратно. — Я… я в порядке. Дайте только минуту. Я эту местность знаю!
В этом «я бы сам» слышалась вся его лейтенантская гордость, желание оставаться командиром, даже когда сам едва держался. Он пытался быть тем самым Колей, который вёл своих, а не тем, кто лежал бледный, с запавшими глазами и кусал губы, чтобы не стонать.
Я шагнул к нему, положил руку на плечо — не сильно, но так, чтобы он почувствовал: я здесь, я не собираюсь его бросать.
— Знаю, Коля, — тихо сказал я. — Но послушай: я здесь вырос, каждую тропку ногой помню. Мы с Сидоровым тихо пройдём, глянем, что впереди, и вернёмся. Осторожно. Слово даю.
Он сник, конечно, но понимал: в его состоянии сейчас нужно побольше лежать, а не бегать по лесу. И всё же, тщательно всё обдумав, Коля кивнул:
— Идите. Но без геройства!
А затем я повернулся к Сидорову:
— Твоя винтовка пока останется у Коли. Тут она нужнее.
Ефрейтор дёрнулся, будто хотел возразить, но не стал. Понимал, что я ему пока что не доверяю.
Где‑то далеко, на востоке, били пушки. Тяжело, размеренно. А ближе, к югу, трещали винтовки.
Мы с Сидоровым ползли по мокрой траве. Он старался не отставать, но каждый раз, как я оборачивался, видел, как у него дрожат плечи. Он боялся: вчера он увидел, как погибли его люди. И каждый новый взрыв явно трепал его душу.
— Слышишь? — выдохнул я, когда спереди донёсся нарастающий гул моторов.
Он приподнял голову чуть выше, чем следовало, и я тут же шикнул, придавив его за плечо к земле:
— Не высовывайся!
Но он уже слышал. И уже тянул шею, будто хотел разглядеть сквозь кусты то, что давало ему надежду.
— Это же наши! — прошептал он, и в голосе вдруг прорвалось что-то похожее на радость. — Грузовики… броневики… Значит, подкрепление! Значит, наши прорвались, сейчас немцев сметут, Гродно защитят…
Я хотел осадить его, сказать, чтобы не тешил себя иллюзиями, но промолчал. Мы подползли ещё на несколько метров и замерли у края кювета, заросшего лопухами.
Перед нами тянулся тракт. И тракт был забит.
Но не нашими.
Немецкие грузовики, мотоциклы, броневики. Они двигались на восток колонной, даже не прячась, — да и смысла не было. Шли спокойно, организованно, уверенно. Понимали, сволочи, что их враг сломлен. Пока что.
