— Так, держи его, — велел я. — Коль, посмотри на меня!
Краском открыл глаза и мутным взглядом уставился на меня.
— Сейчас будет больно, так что… — я протянул ему ремень. — Терпи!
Коля закусил его, и мы с Дашей промыли рану. Затем наложили свежую повязку. Благо краском, хоть и дёргался, но не кричал! Стонал — да, но вытерпел.
Потом мы уложили его полусидя, подложив под спину свёрнутую дерюгу и охапку соломы. Так ему было легче дышать.
Даша налила в крышку от фляжки воду, мы опять согрели её на углях от коптилки, и поднесла к его губам.
— Пей. Маленькими глотками.
Он послушно глотал.
— Стас, — хрипло позвал он, когда Даша отодвинула крышку.
— Чего?
— Я до утра… может, и дотяну, — он закашлялся, Даша испуганно прижала руку к его груди. — Но дальше… ты сам видишь. Рана загниёт, сам понимаешь…
О, началось. Да, это очевидно, но сдаваться? Хрена с два.
Я резко мотнул головой, обрывая его. Не дай бог сейчас начнёт прощаться.
— Не каркай, Коль. До утра дотянешь и послезавтра будешь немцев гонять.
Даже сам в свои слова поверил, а глаза уже шарили по сараю, цеплялись за каждую мелочь. В углу — пучок сухих веток на растопку. Ива. Точно ива: кора тонкая, сероватая.
В голове сразу всплыло с уроков ОБЖ, то, что я рассказывал своим интернатовским: салицин, природный аспирин. От жара, от боли. Я уже потянулся к ветке — и замер.
Стоп, Сёма. Аспирин кровь разжижает. А у Коли вон она — на губах, и из раны не унимается. Дай ему сейчас этой коры — и сам же помогу ему истечь кровью изнутри. Хуже не придумаешь.
Я отдёрнул руку от веток, будто они кусались.
Думай. Не аспирин. Сбить жар — но так, чтобы не пустить кровь рекой. И что-то против заразы: убьёт его не дырка в груди, а гниль, которая в неё придёт.
— Ганна! — позвал я вполголоса, высунувшись за дверь сеновала.
Девушка возникла почти сразу, будто стояла рядом.
— Трава сухая в хате есть? Тысячелистник, зверобой? Чеснок, лук — найдётся?
Она моргнула, потом закивала:
— Бабка травы вяжет под крышей… тысячелистник есть, и зверобой. Чеснок в погребе.
— Неси. Всё, что есть. И головку чеснока.
Она исчезла и вернулась быстро — с пучком сухой травы, перетянутой ниткой, и парой головок чеснока. Я перебрал стебли пальцами, нашёл тысячелистник: резной лист, сухие белёсые щитки соцветий. То, что надо. Эту траву и бабки в деревнях, и санитары знали — от неё и жар спадает, и кровь хуже идёт, и рана не так гниёт. Не лекарство из аптеки. Но хотя бы кровь не разгонит.
— Завари вот это, покрепче, — я сунул Даше половину пучка. — Дашь горячим, сколько выпьет. И укроем потеплее — пускай пропотеет, жар и сойдёт.
Она кивнула, метнулась к коптилке, схватила жестянку. Пока вода грелась, я размял остаток травы с парой долек чеснока, растёр между ладоней в едкую кашицу.
— А это не в рану, — предупредил я, поймав её взгляд. — Жжёт зверски. По краям положим, поверх повязки. Чтоб зараза внутрь не пошла.
Даша смотрела на меня во все глаза, будто ждала, что сейчас я достану из-за пазухи шприц. Я только головой мотнул и пристроил кашицу по краю повязки, не трогая саму дыру.
Когда отвар настоялся, я подал крышку от фляжки Коле.
