И тут раздался выстрел, который было слышно под водой. Так бабахала берданка… и прозвучал этот «хлопок» с той стороны, где были мои.
Мозг уже сам по себе построил две картинки: Ганна увидела, что вот-вот меня найдут. И… нас всё-таки нагнали. Ребята защищаются от нового врага.
Как оказалось, это был первый вариант. Ибо в следующую после выстрела секунду курящий немец дёрнулся! Он выронил винтовку и упал на спину!
Остальные же фрицы подняли своё оружие и развернулись в ту сторону, откуда пришёл я.
И это было моим шансом. Я сделал три шага вперёд и вынырнул, жадно хватая воздух. Поднялся на гать и оказался за спиной унтера, буквально в двух шагах от него! Раненый же корчился и пока не представлял никакой угрозы для меня. А вот унтер — командир, его и нужно снимать первым, что бы не смог организовать оборону. Свободной рукой я вытащил вальтер. Вскинул пистолет, целясь унтеру в затылок, и нажал на спусковой крючок.
Щёлк…
Осечка… Вода и грязь сделали своё дело: боёк ударил в пустоту, не пробив капсюль. А если учесть, что у меня окоченели руки, то взвести по-новому было невозможно. Физически. Оставалось только одно: пользоваться ножом. Только вот фриц успел отреагировать на «гостя».
Унтер обернулся на звук и тут же потянулся к кобуре. Я не стал возиться с пистолетом. Размахнувшись, изо всех оставшихся сил ударил унтера тяжёлой рукоятью вальтера прямо в висок. Хруст хоть и был… многообещающим, но фриц лишь качнулся. Я ударил снова, а потом, отбросив заклинивший пистолет в сторону, рванулся вперёд, пытаясь всадить нож ему в глотку.
Тут же загрохотала мосинка. Сидоров работал чётко, прижимая оставшихся немцев к доскам, не давая им даже взглянуть в мою сторону. Один из фрицев, пытавшийся встать, тут же упал, схватившись за грудь.
Схватка с унтером была короткой, грязной. Когда я пытался ударить его ножом, вышло не очень. Пальцы, скрюченные от холода, не хотели сжимать рукоять ножа. Удар вышел не рубящим, а вялым, скользящим: лезвие лишь чиркнуло по щеке унтера. Я рванул руку назад, чтобы ударить снова, но пальцы разжались сами собой, и нож выпал.
Унтер схватил меня за запястье и дёрнул на себя так, что я всем телом навалился на него. Я попытался свободной рукой нащупать нож, но пальцы не гнулись, не слушались. Он перекатился, подминая меня под себя, и тут потянулся к моему горлу.
Но тут снова грохнула Мосинка. Пуля ударила в бревно в каких-то сантиметрах от нас, щепки брызнули в лицо, заставив унтера на долю секунды зажмуриться. Этой доли хватило. Я извернулся, вслепую нашарил рукоять ножа, стиснул её настолько, насколько это было возможно, и, собрав всю оставшуюся силу, вогнал лезвие ему в висок.
На этот раз удар получился резким и точным. Унтер даже не вскрикнул, его хватка ослабла, тело обмякло. Я столкнул его с себя, отполз, хватая ртом воздух, и только тогда почувствовал, как дрожат руки — теперь уже не от холода, а от отката, от того, что всё кончилось.
Только это был не конец. Немцы начали стрелять по Сидорову. Я вытащил из кобуры убитого его собственный вальтер, вскинул его… и выстрелил в автоматчика, который повернулся ко мне. Пуля вошла ему в грудь, он отлетел к костру, расшвыряв угли. Ещё один немец получил пулю в затылок, так и не успев понять, что стреляли с двух сторон.
