Приложил окуляры к глазам, поймал кусок гати впереди, и туман сразу стал не таким непроглядным. Проступили детали: гнилой край бревна, мох, прилипший к доскам, тёмная полоса воды у настила. Я медленно повёл биноклем влево, потом вправо — ничего, только ряска да камыши. Но теперь я мог видеть дальше, чем на пятьдесят шагов.
Мы собрали всё, что могло пригодиться. Гильзы, которые Сидоров и Ганна тщательно сгребли с настила, выкинули в топь, чтобы не оставлять следов. Тела немцев тоже столкнули в воду: если сюда нагрянет смена, пусть думают, что их товарищи просто исчезли. Пусть гадают. Сидоров растоптал тлеющий костёр, сбросив угли в жижу, а самые крупные пятна крови на досках мы замыли болотной водой и затоптали грязью. Идеально следы не скрыть, но, чтобы понять, что здесь был бой, смене придётся хорошенько присмотреться.
Когда закончили, я снова поднял бинокль. Прошёлся по кромке леса, по камышам, по дороге. Ничего.
— Идём, — выдохнул я. — Держимся вместе. Если услышите мотоцикл — сразу в камыши. Поняли?
Все кивнули. Даже Петя. Но вот только стоило нам пройти первые метров сто-сто пятьдесят, как мы услышали нарастающий гул мотоцикла. Близко…
Глава 14
Гул нарастал — близко, по гати, с той стороны, откуда мы только что ушли.
— В камыши! — выдохнул я. — Живо.
Повторять не пришлось. Группа повалилась в тростник, и я вместе со всеми сполз в холодную жижу, вжался лицом в стену камыша. Вода обхватила грудь, и тело тут же снова заколотило — адреналин боя выгорел, держать меня стало нечему. Я стиснул зубы, чтобы они не стучали: в такой тишине стук слышно за десять шагов.
Мотор не пёр на нас. Он то взвывал, то падал до холостого, то снова взвывал. Фриц не гнался, а искал. Полз по настилу, останавливался, газовал, слушал.
Я лежал, не двигаясь, и считал про себя. Рядом затаила дыхание Даша, окаменел в тростнике Петя, прижимая мешок с Мурзиком. Только бы кот не подал голоса. Только бы.
Мотор смолк.
Тишина навалилась такая, что я слышал, как капает вода с листа камыша мне на затылок. И в этой тишине мешок у Пети дрогнул. Мурзику не понравилась холодная жижа, он завозился, набирая в грудь воздух для возмущённого «мяу». Я к нему не успевал. А Петя успел: вжал ладонь в горловину мешка, прямо коту на морду, придавил. Кот впился в руку когтями и зубами — я видел, как у мальчишки перекосило лицо, как на запястье выступили тёмные капли, — но он не охнул. Только зажмурился и держал, пока кот не сдался.
А потом — голоса. Немецкий говор, резкий, отрывистый. Я не разбирал слов целиком, но два выхватил: «искать» и злое, протяжное «найти».
Значит, дошли. Увидели застиранную кровь, перемешанную грязь — поняли, что здесь была бойня. Выстрелы тоже слышали, но «своя» смена не отзывалась — это их насторожило.
Я медленно выдохнул в ладонь. Собак у них вроде нет — иначе бы нас уже взяли. Но немец дотошный: по следам в грязи пойдёт, как по писаному. А наследили мы знатно. Одно спасало — не сразу они поймут, в какую сторону мы свернули с гати.
Назад нельзя — там они. Сидеть нельзя — околеем в воде. Оставалось одно: уходить, и быстро. Кто первый: они по нашему следу или мы — к спасительному лесу. Мы двинулись, углубляясь в болото.
