Минут через тридцать сбоку подошёл Сидоров, матерясь сквозь зубы. Устал не меньше моего, но держался. Обогнал Дашу, притормозил, и в спину донеслось:
— Командир, ты сейчас сам ляжешь. Остынь, а?
Даша поддержала его:
— Это уже опасно, — она говорила шёпотом, но интонация была такая, словно она паниковала. — Стас, ты слышишь меня? Так нельзя!
«Понятно, что нельзя, — подумал я. — Выбора-то нет.»
Хотелось рявкнуть: идём дальше! Но из горла вырывался только хрип. Скулы сводило, ноги подкашивались, а в голове ворочалась глупая мысль — просто лечь.
И тут меня обогнала Ганна. Она видела, что я вот-вот рухну, и перехватила инициативу.
— Стас, я знаю дорогу, — бросила она. — Выйдем на сухой участок, подальше от чужих глаз!
— Куда…
— Там, сухой клин… за двумя берёзами, — бросила она, указывая куда-то вбок. — Я поведу! Там низина! Ветер с болота тянет — так что запах собьёт. И если немцы пойдут по нашему следу, то не найдут!
Я кивнул, хотя даже, не сразу понял о чём шла речь. Холод выбил всё, что только можно было.
— Даша… — выдавил я, чувствуя, что язык заплетается. — Если начнёт бить озноб — не дай мне уснуть! Сидоров… если я отключусь — оборона на тебе. Даша на тебе… лагерь.
Повернулся к Ганне и просипел:
— Веди.
Сидоров и Даша подхватили меня под руки, волоча вперёд, пока я ещё мог переставлять ноги.
Сухой клин оказался пятаком твёрдой земли посреди топи: две корявые берёзы, кусты ольхи, толстый слой старого мха.
Когда мы ввалились туда, я уже не мог идти. Сидоров с Дашей дотащили меня и опустили у ствола. Всё — тело перестало меня слушаться.
Я закрыл глаза и вдруг накатило дежавю. Точно так же во время своей войны, я сидел на промерзшей земле, прижимая к себе раненого бойца, понимая, что я не могу его спасти! Тогда, конечно, ситуация была другая, но беспомощности было тем же: ты делаешь всё, что можешь, и этого всё равно катастрофически мало.
«Только бы не уснуть», — мелькнуло в голове.
Я сжал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы почувствовать хоть что-то и не потерять сознание…
Ребята, тем временем, не теряли ни секунды. Стараясь не уснуть, я цеплялся вниманием за людей и за суету вокруг. Изредка, поворачивал и поднимал голову, показывая, что я ещё жив.
Ганна носилась по участку, собирая сухой валежник и тонкие ветки. Сидоров, не выпуская Маузер, ходил по краю клина, оглядывая окрестности. В какой-то момент подошёл ко мне:
— Если фрицы сунутся, я буду биться до последнего. А ты, командир, не смей отключаться. Слышишь?
Петя и Даша рыли ямы, делали бездымный костёр, как я их учил. Петю трясло сильнее, чем меня. Закончив, мальчишка сбегал к луже и принёс воду в консервной банке: не суетясь, не оставляя следов, слушая тишину.
А Даша опустилась на колени рядом, бережно стянула с меня сапоги, помогла укутаться в плащ. Сняла насквозь мокрые немецкие носки и принялась растирать ступни — сначала осторожно, потом всё быстрее, разгоняя застывшую кровь.
— Терпи, Стас, терпи, — шептала она. — Сейчас согреем. Сейчас всё будет хорошо.
Ноги укутала плащом-дождевиком, держала мою руку в своей, наклонялась, проверяя, не проваливаюсь ли я в ту глухую, манящую темноту.
