Сначала моя пара, теперь мой лучший друг. Женевьева сама напрашивается на смерть.
Я с огромным удовольствием отделю ее позвоночник от тела и подвешу его на всеобщее обозрение, как кровавую рождественскую гирлянду.
Селин твердит мне, что я не монстр, но прямо сейчас, зная, что именно я хочу сделать с Женевьевой, я чувствую себя настоящим монстром. Я не смогу обрести покой, пока Селин не окажется в безопасности в моих объятиях.
Если Женевьева думала, что этого хватит, чтобы я добровольно отдался ей в руки, значит, она вообще меня не знает.
Не желая, чтобы Том и дальше пребывал в таком состоянии, я пытаюсь подавить свой гнев и попрощаться со своим другом так, как он того заслуживает. Мне повезло, что никто из его родных еще не видел его, и я не могу допустить, чтобы они нашли его таким. Двое работников лежат без сознания в подсобке; к счастью, Женевьева их не убила, но проснутся они с ужасной головной болью.
— Эй, приятель, я сейчас приведу тебя в порядок, — надломленно шепчу я и принимаюсь за дело.
Я заворачиваю тело Тома в попавшиеся под руку скатерти. Затем накрываю его мусорным пакетом. Все это кажется неправильным, и меня снова накрывает ярость оттого, что мне вообще приходится это делать. Потом я принимаюсь отмывать кровь — настолько тщательно, насколько могу, — и выбрасываю все, что уже невозможно оставить.
Под покровом ночи я отвожу тело Тома в похоронное бюро и внушаю работникам завтра позвонить его семье: сообщить, что произошел трагический несчастный случай и из-за полученных повреждений тело нельзя будет увидеть. Подозрительно?
Да, но они заслуживают достойного прощания. Никто не должен видеть близкого человека в таком состоянии. Я привык к подобному кровавому месиву, но даже меня выворачивает от этого зрелища. Мысль о том, как страшно ему, должно быть, было в последние минуты, снова наполняет меня яростью.
Напоследок я внушаю им присылать все счета мне.
Когда я убеждаюсь, что обо всем позаботился и меня никто не запомнит, я покидаю похоронное бюро и возвращаюсь в ресторан. Осматриваю все, что сделал, проверяя, не выбивается ли что-нибудь из общей картины. Взгляд цепляется за нашу шахматную доску, и я сглатываю, глядя на фигуры, которыми мы больше никогда не сыграем друг против друга. Больше никаких шуток. Никаких перепалок. И никакого Тома.
Я прищуриваюсь, осознав, что одной фигуры не хватает. Странно.
Я всегда знал, что однажды Том умрет, а я останусь жить дальше. Но я никогда не думал, что это случится вот так.
Что-то внутри меня рушится, и я на мгновение вижу в себе человека, которого, как мне казалось, давно потерял.
Глава сорок шестая
Я снова сижу с закрытыми глазами в сыром углу своей камеры, пытаясь угадать, сколько времени прошло с тех пор, как я здесь оказалась. Без должного количества еды, воды и нормального отдыха я слабею. Время от времени, я просыпаюсь и обнаруживаю кусочки черствого хлеба и крошечную миску с водой, но этого едва ли хватает.
Вален сидит на своем обычном месте, окутанный тьмой. Я до сих пор не могу понять, что у него на уме, и его односложные ответы совсем не упрощают мне задачу, но мне все равно его жаль.