Тихо пробираясь вглубь мастерской, я стараюсь никому не мешать. Все, кажется, прекрасно справляются с лепкой и формовкой, мягко придерживая глину руками и очищая поверхность круга губкой по ходу дела. В группе мужчины и женщины всех возрастов: кто-то пришел парами, кто-то с друзьями, а кто-то в одиночку. Пожилая женщина улыбается мне, когда я прохожу мимо. Седые пряди выбиваются из ее пучка, и по ее уверенным движениям видно, что она делала это сотни раз.
— Итак, класс, теперь, когда мы освоили цилиндр, перейдем к формированию кружки и добавлению ручки. — Раздается мужской голос, и я замираю на месте, не осмеливаясь поднять взгляд.
Да вы издеваетесь.
Конечно же, когда я поднимаю глаза, то вижу никого иного, как Завьера.
Моего соседа Завьера.
Гребанного Завьера, который, кажется, появляется повсюду.
Мои глаза сужаются, когда он смотрит в мою сторону, не проявляя ни капли удивления — в отличие от меня. Поверх рубашки с длинными рукавами на нем зеленый фартук, завязанный на талии, а руки перепачканы засохшей глиной. Перед ним стоит идеально вылепленный цилиндр, и я просто в шоке, когда владелец мастерской, пожилой мужчина лет шестидесяти, подходит к Завьеру и хлопает его по спине.
С меня хватит.
Я быстрым шагом подхожу к нему и бросаю на него убийственный взгляд. Схватив его за фартук, оттаскиваю подальше от учеников к печи в дальнем углу комнаты. Он ухмыляется всю дорогу, словно получает удовольствие от того, что я тащу его, как собаку на поводке.
— Что ты здесь делаешь? — шиплю я.
Его улыбка становится шире, обнажая идеально белые зубы.
— Я здесь работаю.
— С каких это пор?
То, что Завьер появляетсяповсюду , уже начинает казаться подозрительным.
Он выпячивает нижнюю губу, размышляя о чем-то. Снимая ворсинку со своей рубашки, он отвечает:
— С сегодняшнего дня.
Я вскидываю руки.
— А на днях ты был в гребаном боулинг-клубе.
Он невозмутимо пожимает плечами. Протянув руку, он подхватывает прядь моих волос и медленно накручивает ее на палец. Мне стоит оттолкнуть его, но почему-то я этого не делаю.
— У меня полно всяких случайных подработок, — наконец отвечает он. — Надо же платить по счетам.
— Ты… — я вздыхаю, упирая руки в бока. — В тебе есть что-то странное.
Его улыбка каким-то образом становится еще шире, чем прежде.
— О, дорогая, я так рад, что ты это заметила.
Дорогая?
— В любом случае, — он одним ловким движением снимает фартук и вешает его на стойку рядом с нами, — раз уж мы оба здесь, как насчет ужина? М — м? Начнем наше свидание пораньше?
Я прищуриваюсь.
— Нет. Ава, может, и вынудила меня пойти на свидание с тобой, но оно должно состояться завтра.
— Ой, да брось, — уговаривает он, совершенно не собираясь сдаваться. Прохладные пальцы скользят по моей руке, и по позвоночнику пробегает дрожь. Не та дрожь, которая появляется, когда я чувствую неладное. Это приятное ощущение. Слишком приятное. — Время ужина. Тебе нужно поесть.
Я смотрю на него, тщетно пытаясь придумать достойную отмазку. Мои плечи бессильно опускаются.
— Ладно. Но только потому, что я голодна.