Время от времени в «Палп» или The Paperman появлялись небольшие новостные заметки о том, что такая-то фабрика объявляла о найме такого-то на одну из управленческих должностей. Текст сопровождался фотографией ухмыляющегося счастливчика. И я читал и понимал, что проходил собеседование на это место. И не мог удержаться, чтобы не изучить лицо преуспевшего парня, его глаза, его улыбку, галстук. Почему он? Почему не я?
Иногда в заметке оказывалась фотография женщины или чернокожего мужчины, и я решал, что пришло время выполнения квот, что в компании руководствовались политикой, а не коммерцией, и каким-то странным образом это заставляло меня чувствовать себя лучше. Потому что тогда это былне мой провал. Если они хотели видеть женщину или чернокожего и просто проводили формальные встречи с кандидатами вроде меня, я ничего не мог с этим поделать, так ведь? Значит, и винить некого.
Но в других случаях я чувствовал себя виноватым. Почему он, почему тот парень с неопрятной ухмылкой, или с огромными ушами, или с отвратительной стрижкой? Почему не я? Что он сделал или сказал? Что было в его резюме, чего не было в моем?
С этого все и началось. Это был первый вопрос. Что у них в резюме? Какое у них преимущество? Именно это побудило меня написать объявление.
3
Вчера я убил Герберта Коулмана Эверли, а сегодня вернулся домой с собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания. Когда я вошел в наш дом в четыре часа дня, Марджори ждала меня в гостиной. Она делала вид, что читает роман, – теперь она берет романы в библиотеке, раз у нас стало меньше журналов и фильмов, – но на самом деле ждала меня. Конечно, Марджори не знает всей глубины наших проблем, но ей известно, что проблемы есть и что я беспокоюсь.
Не дав ей рта раскрыть, качаю головой.
– Без шансов, – говорю я.
– Бёрк? – Она встает, роняя книгу на кресло. Пытается подбодрить: – Ты не можешь быть уверен.
– О, еще как могу, – отвечаю я и пожимаю плечами. Мне не нравится лгать Марджори, но выбора нет. – Я уже научился распознавать интервьюеров. А этому я просто не понравился.
– О, Бёрк. – Она обнимает меня, и мы целуемся. Я чувствую волнение, но оно недолговечно, словно подводное эхо. Не субмарина, а ее гидроакустический шум.
Я спрашиваю, думая об Эверли:
– Есть почта?
– Ничего… ничего важного, – отвечает она.
– Ну что ж.
Сейчас многие мужчины, оставшиеся без работы, вымещают разочарование на близких, особенно на женах. В семьях среднего класса избиения не редкость. Признаюсь, я и сам чувствовал эту гадкую потребность – разрушать, давать волю раздражению, просто набрасываясь на ближайшую цель.
Но я люблю Марджори, и она любит меня, и у нас всегда был хороший брак, так зачем же позволять этому внешнему обстоятельству все портить? Если уж я собираюсь наброситься на кого-то, если уж собираюсь что-нибудь разрушить, то должен сделать насилие более продуктивным. Так я и поступлю.
Выполнив вчера первый пункт плана, помимо любых других выгод, которые из этого проистекут (надеюсь, со временем), я обеспечил себе полную уверенность, что никогда не нападу на свою девочку. Никогда.