Сначала Билли не было. Поркьюли подвел нас к скамье в передней части зала, чтобы мы подождали, а затем вышел через боковую дверь со всеми нашими документами. Через некоторое время он вернулся, ободряюще кивнул нам и сел за стол адвокатов, рядом с другими столь же непримечательными служащими.
Затем ввели Билли – небритого, помятого, изможденного, но выглядящего менее разбитым и менее растерянным. Я наблюдал за ним, пока его направляли к месту, видел, как он пытался осматривать зал, не поворачивая головы, видел, как он заметил нас. Тогда я ободряюще улыбнулся, и он ответил мне – но быстро и испуганно.
Ритуал в основном велся на английском, но, казалось, не имел особого смысла. Все было в церковном духе. Поркьюли и Билли ненадолго встали перед судьей, словно пара на венчании. Судья, недовольный лысый мужчина, чья голова казалась слишком тяжелой, чтобы он мог держать ее прямо, слушал, говорил, смотрел документы и передавал их секретарю за маленьким столиком справа от себя.
Затем подозвали нас с Марджори. Марджори немного всплакнула, как и Билли, что порадовало судью, который передал сына под нашу опеку и даже совершил ритуал с ударом молотка по деревянной колодке. Религиозно до мозга костей.
Конечно, на этом мы еще не закончили. За боковым столиком мне пришлось подписать кучу форм, и в какой-то момент я даже поднял руку и принес присягу – не уверен зачем.
В тот момент Билли уже не было с нами, но Поркьюли оставался рядом. Он, казалось, знал большинство служащих, включая судью. Я бы сказал, что они все его любили и были рады видеть, но не воспринимали всерьез. Кажется, он об этом знал, но ему было все равно: лишь бы продолжать играть в игру.
Полагаю, на самом деле он живет ради воскресений, когда адвокатов трудно найти.
Когда нас отпустили, Поркьюли пожал руку Марджори, а затем мне, сказал, по какому коридору идти, чтобы забрать сына – «Вам нужно будет показать эту бумагу», – и пообещал связаться с нами по поводу даты суда. Затем он ушел, неся новехонький коричневый портфель, который ему на Рождество подарил какой-нибудь гордый внук, а мы направились по коридору к бесстрастному мужчине в коричневой форме, который с презрением посмотрел на нашу бумажку, ушел и некоторое время спустя вернулся, чтобы с тем же презрением вручить нам сына.
Билли молчал всю дорогу, смущенный, пристыженный и напуганный. Мы проехали примерно половину пути в тишине, а потом я сказал:
– Билли, я не удивлюсь, если полиция скоро нагрянет с обыском.
Он сидел на заднем сиденье, Марджори – рядом со мной впереди. Его испуганные глаза уставились на мое отражение в зеркале заднего вида.
– Обыск? Зачем?
– Им хочется закрыть предыдущие ограбления, – сказал я. – Найти доказательства того, что ты уже залезал в магазин раньше.
Теперь он стал выглядеть по-настоящему испуганным. Он потер лоб костяшками пальцев и сказал:
– Пап. Пап, я… послушай…
– Все в порядке. – Я не хотел одобрять и поощрять, но он должен был знать о сложившейся ситуации. – Все в порядке.
– Пап, нет, послушай…
Он все еще ничего не понимал, так что Марджори повернулась на пассажирском сиденье и сказала: