Тем временем Фэллон издает ужасные звуки. Теперь, когда я нашел свечу и меня ничто не отвлекает, они вызывают отвращение, и поэтому я ухожу из комнаты, забрав ветровку.
Одеваюсь, пока иду по дому. Перчатки и железная труба – в левом кармане. Мне не понадобится труба, но я заберу ее с собой.
Натягиваю перчатки. Начиная с дальнего конца дома, от входной двери, я вытираю все, до чего дотрагивался, и по мере движения выключаю свет, оставляю лишь прикроватную лампу в спальне.
Фэллон затих и снова ссутулился. Я снимаю скотч с его лодыжек, а затем с торса, и он падает вперед, так что голова ударяется о стол. Мне приходится поднимать ее, стараясь не смотреть на вытаращенные глаза, и когда я отрываю последние два куска скотча, то обнаруживаю, что его вырвало, и рвота заполнила рот, а затем нос и легкие. Так что он не задохнулся, а утонул. Так или иначе, жалкий конец.
Я использую один из маленьких пластиковых мусорных пакетов для кусков скотча, затем кладу его в карман ветровки. Беру кухонную спичку, чтобы зажечь свечу.
В штате Нью-Йорк у газовых плит нет запальных горелок, а есть электроподжиг. Я включаю две передние конфорки, оставляю их на максимуме и задуваю пламя. Затем закрываю кухню и ухожу.
При свете из спальни я иду обратно через дом, перешагиваю порог двери, о проблемах с которой Фэллон не знал. Бодро шагаю мимо фасада и вижу мерцающий свет свечи и четыре высоких тонких металлических баллона с пропаном, стоящих в углу у наружной стены, где заканчивается веранда. Я продолжаю идти по подъездной дороге к «Вояджеру».
Понятия не имею, сколько времени займет задуманное. Я не хочу быть здесь, когда это произойдет, но предпочту оказаться достаточно близко, чтобы знать наверняка. И, предполагаю, когда плита взорвется, сдетонируют и баллоны с пропаном. От Фэллона и кухни должно остаться не слишком много, но достаточно, чтобы было ясно, что произошло. Пьяный заснул, не подозревая, что допустил роковую ошибку, включив плиту. Я не думаю, что это удивит кого-то, кто знает Ральфа Фэллона.
Я сажусь в «Вояджер» и медленно проезжаю мимо дома, затем несколько миль до перекрестка, где мне следует повернуть направо, на Аркадию. Я останавливаюсь, смотрю в зеркало заднего вида, а затем разворачиваюсь. Других машин нет.
Проезжаю около полумили от перекрестка обратно к дому Фэллона, и вдруг желтая вспышка загорается впереди, обрисовывая силуэты леса и домов. Начинает затухать, словно кто-то включил яркий свет, а после плавно повернул диммер; но затем вспыхивает ярче, чем прежде, с примесью красного и белого, переходящего в желтый, и снова тускнеет. Двойной взрыв прокатывается по машине физически ощутимой волной.
Я останавливаю «Вояджер». Я снова разворачиваюсь. Я еду домой.
45
У каждой эпохи и у каждой нации есть характерная мораль, свой собственный кодекс этики, зависящий от того, что люди считают важным. Были времена, когда честь виделась самым священным из качеств, и времена, когда первостепенное значение придавалось изяществу. Эпоха Просвещения возвела разум в статус высшей ценности, а некоторые народы, например итальянцы и ирландцы, всегда полагали, что самое важное – это чувства, эмоции, сентиментальность. В дни становления Америки трудовая этика была величайшим воплощением морали, а затем наступил период, когда принципы собственности ценились выше всего остального. Но произошла еще одна, недавняя перемена. Сегодня наш моральный кодекс основан на идее, что цель оправдывает средства.