Не нужно придумывать направления поездок, собеседования и поиски в библиотеке – это снимает часть нагрузки. Но не всю, конечно.
По дороге домой я не могу не сравнивать К. Б. А. и его жену со мной и Марджори. Правда, он не был без работы так долго, как я, и у него может быть гораздо более увесистая финансовая подушка. В его резюме не упоминались дети, и я не видел никаких признаков их присутствия у дома. Если подумать, их единение ассоциируется у меня с бездетными парами.
Дети – это главная статья расходов или одна из главных. Если у К. Б. А. и его жены нет детей и если у них больше сбережений, ведь он не был безработным так долго, как я (и ему еще нет пятидесяти, сукиному сыну, как он любит нам сообщать), то, естественно, он будет спокойнее относиться к ситуации, чем я могу себе позволить. Он будет более терпеливым, менее тревожным. Увольнение не сильно повлияло на его брак – пока. Но пусть посидит без работы два или три года, тогда посмотрим, останутся ли онив единении .
Что ж. Мы не будем проверять это, не так ли?
19
Вечером я никак не могу уснуть. Мы с Марджори ведем себя вежливо друг с другом, даже проявляем заботу, но нам не о чем говорить. Сегодня вечером мы вместе смотрели телевизор – в десять часов какие-то говорящие головы рассуждали о тысячелетии, – и мы оставили эту передачу по безмолвному взаимному согласию, но никто не комментировал увиденное, как раньше.
Мне не хватало этих маленьких насмешливых замечаний, и я уверен, Марджори тоже по ним скучала. Но нет никакой надежды, что кто-то из нас сможет прорваться через эту стену.
Лежать вместе в постели – мрак какой-то. Мы не прикасаемся друг к другу. Мы не признаем присутствия друг друга. Свет выключен, и, поскольку облака затянули небо, ночь очень темная. Мы лежим рядом, как посылки, ожидающие доставки, и какое-то время я не могу уснуть. Я не знаю, спит Марджори или нет, я только знаю, что бодрствую, и ум мечется туда-сюда.
Я думаю о многом. Я думаю о предстоящей работе в Аркадии. Я думаю об убийстве того парня, любовника, когда узнаю, кто он. Я думаю об обстоятельствах, которые привели меня сюда, на мой тернистый путь. И я думаю о тысячелетии.
Странно, да. Я никогда раньше не задумывался о том, что произвольная нумерация может оказывать на нас воздействие, но, видимо, это так. То, что первая цифра года меняется с 1 на 2 – осталось ждать меньше трех лет, – сильно влияет на умы и поступки людей, да и на само общество.
Это абсурд, конечно. В жизни не может быть более произвольного числа, чем номер года. Тот подсчет, что мы используем, начинается от рождения личности, чье существование под вопросом. И если Иисус все же существовал, то родился либо на четыре года, либо на шесть лет раньше даты, выбранной при вычислении. Так что даже если мы принимаем Христа – да, он Бог, да, он родился, да, мы ведем отсчет наших лет от его рождения, – даже тогда нынешний год не может быть 1997, как мы думаем. Нет, сейчас либо 2001, либо 2003 год; тысячелетие уже прошло, так что беспокоиться слишком поздно.
Китайцы считают, что год сейчас иной, евреи придерживаются еще одной версии нумерации. Но все это не имеет значения. Общепринятая внашем обществе идея такова: мир очень скоро накроет магия числа 2000, и поэтому люди слегка сходят с ума.