Я останавливаюсь рядом, улыбаясь в открытое окно. Говорю:
– Мистер Эверли?
– Да?
Я хочу убедиться. Это может быть брат или кузен.
– Герберт Эверли?
– Да. Простите, я…
«…вас не знаю», – заканчиваю я за него мысленно. Нет, вы не знаете меня и никогда не узнаете. И я тоже никогда вас не узнаю, потому что, если бы знал, возможно, не смог бы убить, и мне жаль, но это действительно необходимо сделать. Я хочу сказать: один из нас должен умереть; и я первый об этом подумал, так что выбор пал на вас.
Я вытягиваю люгер из-под плаща и наполовину просовываю его в открытое окно.
– Видите?
Эверли смотрит на пистолет, без всякого сомнения ожидая, что я хочу продать его или спросить, мол, не ваша ли это вещь? – мало ли какие мысли проносятся в голове напоследок. Он смотрит на пистолет, и я нажимаю на спусковой крючок. Люгер подпрыгивает в проеме окна, и левая линза очков Эверли разбивается, а глаз превращается в бездонную шахту.
Он падает навзничь. Просто падает. Безо всяких конвульсий. Его почта разлетается на ветру.
Я издаю гортанный звук, как будто пытаюсь произнести вьетнамское имя. Вы знаете какое: «Нг». Я кладу люгер на плащ и еду дальше по Черчварден-Лейн, удерживая дрожащий палец на кнопке окна, пока оно полностью не закрывается. Я поворачиваю налево, затем снова налево, и через две мили мне наконец приходит в голову сунуть люгер под плащ.
Мой маршрут продуман. Через несколько миль я выйду на межштатную автомагистраль 91, по которой направлюсь на север через Хартфорд и дальше, в Массачусетс, до Спрингфилда. Чуть севернее сверну на запад, на массачусетскую платную дорогу, ведущую в штат Нью-Йорк. Сегодня ночью я остановлюсь в недорогом мотеле возле Олбани, расплатившись наличными, а завтра днем вернусь домой безработным после собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания.
Что ж. Похоже, я на это способен.
2
Я играл по их правилам одиннадцать месяцев. Или шестнадцать, если считать последние пять на фабрике – после того, как получил желтый листок, но до того, как моя должность, как они выразились, «лишилась перспектив развития», – в этот период нас консультировали, обучали составлять резюме и «рассматривать варианты». Шоу разыгрывалось так, будто все мы – и компания, и ее представители, и специалисты, и консультанты, и ваш покорный слуга – вместе работаем над какой-то трудной, но достойной задачей, результатом которой должно стать мое личное удовлетворение. Чувство полноты. Счастье.
Не уходи в состоянии аффекта, а просто уйди.
Ранее, в течение года-двух, поговаривали о грядущем сокращении, и действительно, мы пережили два небольших «просеивания» персонала. Однако они были лишь прелюдией, и все это понимали. Поэтому, когда в октябре девяносто пятого мне вручили желтый листок вместе с зарплатой, я не был так шокирован, как мог бы быть, и даже поначалу не расстроился. Подход казался таким деловым, таким продуманным, таким профессиональным, что происходящее больше напоминало заботу, чем отлучение от «семьи». Но меня отлучали.
И Бог знает, я был не одинок. Численность персонала на беллиалской фабрике «Халсион Миллс» сократили с двух тысяч ста человек до тысячи пятисот семидесяти пяти, примерно на четверть. Моя линейка продукции была полностью упразднена, старый добрый Станок № 11 продан на металлолом, а задачи переданы канадскому филиалу компании. Однако долгий срок – как мне тогда казалось – в пять месяцев не только позволял искать другую работу, но и означал, что я все еще буду получать зарплату в рождественский сезон; очень мило с их стороны.