— Мороз, — сказал он вдруг. Тихо.
— М?
— Ты уже пять минут смотришь в одну точку.
— Считаю.
— Врёшь.
— Постоянно, — сказала я. — Ты уже должен привыкнуть.
Он не улыбнулся. Он смотрел на меня — тем самым взглядом, без пощады, — и я поняла, что вот сейчас закончится всё наше «держимся».
* * *
Я не помню, кто двинулся первым.
Опять.
Клянусь, я потом честно пыталась восстановить — кто, куда, в какую секунду. И опять не смогла.
Просто был полуметр между нами, была эта проклятая пауза, натянутая до звона, — а в следующий миг полуметра не стало.
Мы столкнулись где-то посередине. Оба. Одновременно.
Он поймал моё лицо в ладони, я вцепилась в его рубашку, и мы врезались друг в друга губами так, будто оба весь день только этого и ждали, — а мы оба весь день только этого и ждали.
Это был не его шаг и не мой. Это было наше — общее, встречное, неизбежное, как два тела, которым надоело притворяться, что между ними есть расстояние.
И на этот раз никто не собирался останавливаться.
* * *
Он подхватил меня под бёдра и посадил на стол.
Прямо на чертежи.
На те самые чертежи, над которыми мы бились два месяца, — развёртки, планы, спецификации, — всё это поехало, смялось, часть слетела на пол с сухим шелестом, и никому из нас не было до этого никакого дела.
Карандаши раскатились и посыпались вниз. Рейка грохнула о паркет. Стакан с остывшим кофе опасно качнулся — я задела его локтем, он полетел, разбился где-то там, в темноте, — и я даже не вздрогнула.
Потому что Лев целовал меня так, будто мстил за все эти недели, а я вцепилась в его рубашку и тянула к себе, ближе, ещё ближе, и всё, что месяц держало нас на расстоянии вытянутой руки, сейчас комкалось под нами, летело на пол и переставало существовать.
Его руки были везде. Он рванул мою рубашку — пуговицы, кажется, разлетелись вслед за карандашами, — и выдохнул что-то мне в шею, когда понял, что под ней.
— Мороз, — хрипло сказал он. — Если ты сейчас скажешь «стоп»…
— Не скажу.
— …я всё равно остановлюсь. Но, богом клянусь, это меня убьёт.
— Корсак. — Я поймала его лицо, заставила посмотреть на меня. — Заткнись и продолжай.
Он засмеялся — низко, темно — и продолжил.
* * *
Он задрал мою юбку, а я уже в агонии стягивала с него рубашку.
Его пальцы, дрожащие от нетерпения, соскользнули с моей талии и впились в резинку трусиков.
Тонкая ткань не выдержала — я услышала тихий треск, и он отшвырнул их куда-то в темноту, под стол. Я не успела и не хотела возразить.
Его ладонь тут же легла мне на промежность, горячая и требовательная, и я вздрогнула всем телом, отталкиваясь от стола спиной.
— Корсак, — выдохнула я, но это было не имя, а просто звук, вырвавшийся из горла, когда его большой палец нашел мой клитор и начал давить на него медленными, выматывающими кругами.
Он не отвечал. Он смотрел, что его рука делает со мной, как я поддаюсь, как мои бедра начинают двигаться сами по себе, навстречу его пальцам.
Его глаза потемнели настолько, насколько вообще были способны, он пожирал меня ими.
Я чувствовала его взгляд на своих губах, на груди, на животе, и это зрение было почти осязаемым, почти как его прикосновения.