— Лёва, — прошептала она, и это имя на ее губах прозвучало как победа.
Я держал её за бёдра, вжимал в стену, не давал задавать темп.
* * *
Я завёлся. Черт возьми, как же я завёлся.
Я делал это для неё, чтобы сломать ее, но её реакция, её вкус, звуки, которые она издавала, — все это сводило меня с ума.
Мой член затвердел до боли, я чувствовал, как он пульсирует в джинсах, и мне было трудно дышать. Я почти кончил, просто от того, что делал ей это, от того, как она поддавалась мне и стонала надо мной.
Я, тридцатишестилетний мужчина, который считал, что видел всё, был на грани, как мальчишка.
От её вкуса, от её стонов, от того, как она елозила по стене и тянула меня за волосы.
Я усилил движение, введя один палец внутрь, а вторым продолжая давить на её клитор. Она вскрикнула уже громко, беззастенчиво, и её колени подогнулись.
Если бы я не держал её, она бы просто соскользнула на пол. Она двигала бедрами в такт моим движениям, теряя остатки контроля, отдаваясь мне полностью.
— Не останавливайся, — прохрипела она, и это была уже не команда, а мольба.
Я не собирался останавливаться. Я хотел довести её до предела, хотел, чтобы она развалилась у меня на руках.
Я ускорил темп, двигая языком всё быстрее, пальцем — все глубже, находя ту самую точку внутри, что заставляет женщин кричать.
И она закричала. Громко, срываясь, забыв про всё, про бригаду, про стены, про всё, кроме моего языка и её собственного удовольствия.
Её тело выгнулось дугой, она вцепилась в мои волосы так сильно, что я вскрикнул от боли, и вся затряслась в конвульсиях оргазма.
* * *
А потом я не выдержал.
Она ещё пульсировала, ещё сползала по стене на подгибающихся ногах, а я уже поднялся, подхватил её под бёдра и вошёл — резко, глубоко, до упора, потому что ждать больше не мог физически.
Глава 19. Выходной
В субботу я проснулась в десять.
Это, если что, событие масштаба солнечного затмения. Я не сплю до десяти. Я не сплю до восьми. Мой организм в шесть утра уже составляет список дел, даже когда я его об этом не просила.
А тут — десять. Солнце в окне, кофе не варен, список не составлен, и я лежу, разглядываю потолок и чувствую себя неприлично, преступно, до неловкости счастливой.
Виноват, конечно, был Корсак.
Точнее — три недели Корсака, после которых мой безупречный внутренний график впервые за восемь лет дал сбой и решил, что имеет право на выходной.
Телефон звякнул.
«Проснулась?»
Я улыбнулась в подушку, как дура.
«Нет».
«Врёшь. Ты уже составляешь список дел».
«Уже составила. Спать до полудня, пункт один».
«Отменяется. Одевайся. Едем.»
«Куда?»
«В магазин. Феликсу нужен свет в столовую, а я не выбираю люстры без второго мнения. Особенно без твоего — ты же всё равно скажешь, что я не прав».
«Потому что ты не прав».
«Вот видишь. Через сорок минут у подъезда.»
* * *
Я собиралась двадцать пять.
И вот тут случилось второе событие масштаба затмения: я поймала себя на том, что переодеваюсь третий раз.
Не для объекта. Не для переговоров.
Для похода за люстрами.
В субботу.
— Мороз, — сказала я своему отражению строго. — Это лампы. Ты едешь смотреть лампы.