Феликс опустил голову. Почему они не предприняли ничего раньше? Почему ждали так долго?
Краем глаза он заметил, как пациентка медленно поднялась с койки. Прихрамывая, она подошла к доктору и положила здоровую руку ему на плечо.
* * *
Не прошло и недели, как Феликса настигли неожиданные новости. В тот день он стоял на коленях, оттирая с пола кровь недавнего покойника. Заключенного забили до смерти. Его изувеченное тело представляло собой сплошную рану: плоть свисала с костей окровавленными лохмотьями. Он истек кровью, но врач все равно настаивал на вскрытии, надеясь обнаружить иные причины смерти. В большинстве случаев ими оказывались истощение или скрытая инфекция – и, по мнению Феликса, в этот раз они тоже сыграли свою роль.
Отмывая пол, Феликс думал о Джини. До сих пор самым страшным днем войны для него оставался тот, когда ее избили. Вид ее хрупкого тела, искалеченного до неузнаваемости, ее нежной души, сломленной жестокостью, поразил его, словно удар хлыста, рассекающий самое сердце. Ее тихие стоны, прорывавшиеся сквозь сон, до сих пор терзали память. Ее тело было таким чистым, таким невинным, что он боялся, выдержит ли оно подобную травму. К счастью, она выжила, и он надеялся, что с той же стойкостью перенесет и все ужасы Аушвица.
Вдруг за спиной послышались шаги.
– Я почти закончил, – сказал он, обращаясь к заведующему. – Знаю, сегодня должна быть инспекция.
В поле зрения мелькнула пара черных ботинок, и рука, сжимавшая тряпку, замерла. Феликс поднял голову – и застыл. Над ним, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках, стоял Бюттнер. Феликс выпрямился.
– Я думал, вы любите ее… – начал он по-немецки.
– Что-что? – настороженно переспросил Бюттнер.
Ни к одному эсэсовцу Феликс не осмелился бы обратиться подобным образом, но это был Бюттнер. Сердито насупившись, он подошел к офицеру вплотную.
– Мою сестру, Галину. Я думал, вы ее защищаете. И мою жену – невестку Галины.
– Я это и делаю.
– Их увезли в Аушвиц!
– Так и есть. И я позаботился о том, чтобы вашу мать посадили в их поезд. Она была первой в другой очереди… – тихо пояснил Бюттнер.
Феликс нахмурился. Он прекрасно понимал, куда вела другая очередь. Его словно ударили под дых: выходит, Бюттнер спас жизнь его матери.
– И все равно вы отправили их в Аушвиц. В самый страшный из всех лагерей.
– Я не отправлял. Я просто был рядом.
– Для меня это не имеет значения, – глухо сказал Феликс.
Он беспомощно разжал руки, вспомнив о Джини. Нужно было защищать ее. Галина обещала то же самое. А теперь… теперь она, возможно, мертва.
– Я пришел сообщить, что тебя переводят. Завтра утром ты отправишься в Дахау с транспортом для заключенных. Уверен, ты там быстро приспособишься, – сухо произнес Бюттнер.
Он кивнул, словно соглашаясь с самим собой, и резко развернулся на каблуках. Уже на пороге он обернулся.
– Галина тоже приспособится. Она… симпатичная. И говорит по-немецки не хуже тебя. Она справится.
Феликса охватил гнев, когда Бюттнер назвал его сестру «симпатичной». Эти слова прозвучали отвратительно, и его начали терзать мысли о других эсэсовцах, которые могли думать так же.
