Джини была рада, что ее двоюродные сестры жили так недалеко, ведь маме, да и самой Джини, ежедневно приходилось носить им еду. Совсем одни, ни слова по-польски – девочки вызывали у нее острую жалость. По крайней мере, у них было что поесть. Ведь многие обитатели гетто страшно мучались от недоедания и вынуждены были просить милостыню. Джини старалась не выходить на улицу без надобности – там постоянно кого-то избивали или даже расстреливали. По ночам выстрелы и беспрестанный лай собак не давали уснуть.
Но хуже всего было то, что одна из стен их квартиры граничила с другой, внешней жизнью. Из-за этой стены доносились звуки обычной жизни. Все как в прошлый раз.
Конечно, там тоже шла война, и ту реальность можно было назвать нормальной лишь в сравнении с жизнью в гетто. Иногда Джини садилась, прислонясь щекой к холодному кирпичу, и жадно ловила звуки города. Она представляла себе лица – улыбающиеся, беззаботные. Людей, которые спешат домой и притворяются, что все хорошо, – как некогда делали члены ее собственной семьи. Когда грусть подступала к горлу, Джини гнала ее прочь. Ведь у нее, в отличие от Лилли и Хельги, были родители. В этом кошмаре и она, и маленькая Халинка, и Юрек могли считать себя счастливчиками.
* * *
Так прошел еще один год, и Джини, казалось, смирилась с монотонностью своего существования в гетто. Редкие встречи с Феликсом стали для нее лучом надежды – благодаря им месяцы тянулись не так мучительно.
Однажды, придя в кафе, она присела рядом с ним за пианино. Кофейня была еще закрыта для посетителей, и Феликс репетировал Мендельсона, сосредоточенно перебирая клавиши.
– Не пойму, зачем тебе столько заниматься. Я не знаю никого, кто бы играл столь безупречно.
Феликс легонько толкнул ее плечом и бросил на нее лукавый взгляд, не прерывая игры. Вдруг он, вскинув брови, нарочно взял несколько фальшивых нот.
– Ты ведь специально! – не сдержалась Джини.
– С чего ты решила? Может, само получилось. Твоя красота меня отвлекает.
– Вот уж вряд ли. Непохоже, что тебя вообще что-то может отвлечь.
– Еще как может, – ответил он. – Например, когда твоя нога прижимается к моей.
Смутившись, Джини опустила взгляд: под роялем их ноги действительно соприкасались. Она попыталась отодвинуться, но Феликс рассмеялся, обнял ее за талию и притянул ближе, продолжая играть одной рукой. Покраснев, она уткнулась носом в его плечо.
– Как же приятно тебя обнимать, – прошептал он. – И как жаль, что мне нужны обе руки.
– Ты невозможен, – улыбнулась Джини.
– Зато честен. Мне бы хотелось, чтобы они всегда были заняты вот так.
– Боюсь, ты хочешь слишком многого.
– Но меньшего ты и не заслуживаешь, – совершенно серьезно ответил Феликс.
Джини посмотрела на него, слегка приоткрыв рот. Он подмигнул ей и снова сосредоточился на клавишах.
Она наслаждалась каждой секундой, проведенной с ним. В его присутствии она чувствовала себя по-настоящему живой. Джини мечтала видеть его чаще, но Феликс разрывался между работой в больнице и музыкой, и времени на встречи почти не оставалось.
Когда он закончил играть, Джини в который раз восхищенно подумала, что он – особенный. Эту мысль она, разумеется, оставила при себе. И тут ее внезапно пронзила другая, леденящая душу мысль.
