– А как же моя Джини? – воскликнул он.
Бюттнер со вздохом пожал плечами.
– Мне жаль, – в голосе офицера прозвучало неподдельное сочувствие.
Бюттнер ушел, оставив Феликса в полном опустошении. Все его мысли вновь и вновь возвращались к Джини. Он видел ее блаженную улыбку, вспоминал лицо, представлял, как она слушает его игру на фортепиано. Глаза, полные преданности. Искрящийся смех, когда его пальцы касаются ее лица в паузах между аккордами. Но стоило собрать этот образ воедино, как он ускользал, таял, исчезал без следа.
По щеке скатилась слеза, когда ее призрак окончательно растворился в пустоте.
* * *
Поезд стал настоящим адом. Узники, сбитые в тесную толпу, словно скот, задыхались в вагонах во время долгого, изнурительного пути. Феликсу больше нечего было продать. Последнюю драгоценность – отцовское кольцо – он обменял на буханку хлеба. Ему хотелось верить, что этим он хоть немного облегчил страдания Джини перед отправкой, избавив ее от мучительного голода. Хотелось думать, что вкус хлеба она помнила до последнего – и вместе с ним вспоминала его.
Он оплакивал ее, но дорога не оставляла времени для жалости к себе. Мысли неизменно возвращались к смерти. Какой она будет – от голода, от изнеможения или от пули эсэсовца?
Наконец двери вагонов распахнулись, и эсэсовцы принялись подгонять заключенных прикладами. Все побежали, и Феликс сразу понял: действовать нужно без промедления, не дожидаясь повторных приказов. Если надзиратель начинал кричать, нужно было не мешкать и бежать. Двигаясь плотной колонной, они миновали массивные ворота, электрический забор, оплетенный колючей проволокой, и ров перед высокой стеной, увенчанной сторожевыми башнями.
Он оказался в Дахау.
Пока колонна углублялась в лагерь, Феликс лихорадочно осматривался. Судя по всему, лагерь был разделен на две зоны: в одной находилось около тридцати бараков, другая была отгорожена высокой стеной. Не там ли скрывались печально известные крематории?
После регистрации, во время которой Феликс поспешно сообщил, что он врач и музыкант, всем выдали одежду. По пути он видел изможденных заключенных, занятых непосильной работой: одни что-то строили, другие латали лагерные дороги. На их рукавах виднелись треугольные нашивки разных цветов, значения которых он пока не понимал. Нашивка на его рукаве оказалась желтой.
Ночь он провел на койке с тремя незнакомцами, но, к собственному удивлению, заснул довольно быстро. Утром Феликс узнал, что в лагере есть офицерский клуб с роялем. В душе затеплилась надежда: а вдруг его отправят именно туда? Засыпая, он машинально отбивал пальцами по животу ритм одного из любимых произведений Шопена, тихо напевая мелодию. Он сыграет для этих надзирателей так, как никогда прежде.
Следующий день принес Феликсу новые открытия. С одной стороны, Дахау напоминал Плашов: изнурительный труд до полного изнеможения, скудный паек, едва поддерживающий жизнь. Однако организация лагеря оказалась иной. Лагерь действительно был разделен на две зоны. В первой располагались бараки, в том числе так называемый «пасторский блок». Феликса удивило, что священнослужители, которые, как выяснилось, представляли угрозу для гитлеровского режима, тоже оказались здесь. Он всегда думал, что христиане – и тем более пасторы – будут избавлены от ужасов концлагерей.
