— Как давно это было?
— Несколько месяцев. Меньше полугода.
— Есть ли что-нибудь еще, что нам надо знать о вашей дочери?
— Я не могу вспомнить ничего такого.
— Мы можем зайти в комнату вашей дочери? И поговорить с ее горничной.
— У Машеньки не было горничной. Ей иногда помогала Василиса, девушка, которая готовит нам еду. Но зачем вам в ее комнату? Она же не могла знать, что исчезнет.
— Нет, но она могла столкнуться с чем-то подозрительным и записать это. Возможно, там ничего нет,- успокаивающим тоном сказал адвокат.- Но у меня есть опыт в подобных делах, и я предпочту посмотреть сейчас, чем потом обнаружить, что зацепка всё это время нас там ждала.
Григорий Васильевич кивнул, сначала неуверенно, потом уже согласно.- Я не думаю, чтобы у Машеньки был дневник, но лучше поищите. Я говорил с Василисой, когда дочь пропала, но… наверное лучше вам поговорить с ней.
Василиса была крепкой девицей, не склонной к рыданиям.
— Нет, барышня не ведет дневник. Она хранит все здесь,- Василиса постучала пальцем по лбу.
— Но какие-то записи, например о своих… видениях.
Девушка покачала головой. – Она не записывает. Если вы думаете, что ей это нравится, то нет, это проклятье. Чаще всего это приходит ночью, как кошмары и она просыпается разбитой и изможденной.
— И часто они снятся?
— Раньше часто, но последнее время нет, очень редко. Она даже не боится ложится спать, как раньше. То есть… до недавнего времени.
— Почему до недавнего? Что-то случилось?
— Я не знаю. Последнее время она ходила такой счастливой… я даже подумала, что она влюбилась. Никогда ее такой не видела. А потом… потом кошмары снова вернулись.
— Что это были за кошмары?
— Она не говорила, не хотела мне говорить. Я спросила, может это кошмары о ее отце. Но она сказала, что нет. И тогда я подумала…- Девушка осеклась, на лице появилось выражение испуга.
— Что это видения о ней самой.
Василиса испуганно закивала.
«Если Мария предвидела свою смерть, то это хуже любых кошмаров. Как она могла жить с этим, зная что ничего нельзя предотвратить? И если будущее, которое ждало ее, было настолько ужасно, то могла она броситься в реку?»
Видимо, на моем лице был написан ужас, потому что Оленевский мягко сжал мою руку и тут же отпустил.
— Мария Григорьевна упоминала кого-нибудь, с кем она поссорилась? Может, кто-то затаил обиду?
— Нет. Но она не особо говорила со мной. Предпочитала все держать при себе.
-А с ее подругой, Анной, она могла откровенничать? Анна приходила сюда к Марии Григорьевне?
— Нет, не приходила. Но… совсем недавно барышня сказала что-то такое… не могу вспомнить…
— Вспоминай, что она сказала?
— Что-то вроде… насильно мил не будешь, как-то так.
— То есть она не нравилась подруге? Или наоборот?
— Я не знаю. Мне кажется… это про того мужчину.
— Какого мужчину?
— Который приходил с Николаем Владимировичем.
— Репниным?
— Ну, да.
— Что за мужчина?
— Откуда мне знать! Я просто видела, он подошел к ней на улице, а она отказалась с ним разговаривать.
— Когда это было?
— Давно уж, недели, поди, две назад.
* * *