Ковалёв вздохнул, но улыбка не сошла с его лица. — Ирина Дмитриевна, дайте людям отдохноть. Уже восьмой час. Сейчас бы гитарку…
— Вашу гитарку я отправлю прямиком в автоклав, — не глядя на него, бросила Вольская. — Или вы забыли, что образцы не терпят вибраций?
Она резко повернулась. Её взгляд скользнул по лицу Мироновой, и та вся сжалась. А потом — упёрся прямо в пустоту, где стояла Катя. Ледяные, бездонные глаза будто видели её.
— Чего вы ждёте? — голос Вольской стал тише, но от этого только опаснее. — Программа сама себя не выполнит?
Катя вздрогнула. Ей показалось, что это обращаются к ней. Она попыталась сделать шаг, но была невидимкой. Попыталась закричать — лишь ледяной пар вырвался из её губ.
Вольская смотрела не отрываясь. Словно видела сквозь время, сквозь сон.
— Здесь не место для посторонних, — произнесла она с убийственной чёткостью. — Вы мешаете процессу…
Катя очнулась внезапно, будто от звука будильника, который прозвенел только в её сознании. В комнате стоял леденящий холод, словно за ночь выстудили всё до последней щели. Морозным покрывалом он окутывал её, сковывая движения. Она машинально посмотрела на кондиционер — тот был выключен. Часы показывали 6:11. Обрывки сна, ещё мгновение назад такие яркие, теперь стремительно ускользали, стираясь из памяти, будто их и не было. Катя натянула одеяло до подбородка, пытаясь заснуть снова, но тщетно. Пришлось вставать.
Кирилл в тот день поднялся непривычно рано. Всё его сознание занимала одна цель — добраться до могилы Кедрова. Он чувствовал почти физически: там должна быть зацепка. А может, и ответы.
Глава VII: Тени у границы.
Был в соседнем селе пастушок, Митькой звали. Сирота, росший у деда. Мальчик был тихий, с глазами, что всегда в землю смотрели, будто тропку искали, по которой судьба его на этот свет вывела. И была у него одна забава — из глины да щепок фигурки животных лепить, да так искусно, что, кажется, вот-вот оживут.
В тот день стадо разбрелось, один бычок упрямый в чащу за Просеку ушел. Митька за ним. Часы прошли, стадо домой пригнали, а его всё нет. Наутро мужики пошли искать. Нашли на краю болотца, у кривого дуба.
Мальчик сидел, прислонившись к стволу, будто спал. Лицо спокойное, даже умиротворенное. В руках он сжимал свежевырезанную из сосновой коры фигурку — птицу с слишком длинными, тонкими, как спицы, лапами. Но страшно было не это. Страшно было то, что открылось, когда его осторожно потянули за плечо.
Спина его, спина и затылок… Они были пусты. Будто кто-то гигантской ложкой аккуратно, до чиста, выскоблил всё внутри — и мозг, и потроха, оставив лишь тонкую оболочку кожи да костяк. Со лба на щеку сползала одинокая муха, сбитая с толку нестерпимой тишиной, что исходила от тела. Ни крови, ни борьбы. Лишь легкий запах сырого дерева, мха и чего-то древнего, забытого.
С тех пор у кривого дуба не рыбачили, не брали грибов. Говорили, иногда оттуда доносится тихий, жалобный свист, похожий на звук, что выдает мальчик, выдувая воздух в сложенные дудочкой ладоши.
(Живая Старина. Періодическое изданіе Отдѣленія этнографіи ИРГО. Годъ IX, 1899. Вып. III. С. 312.)