Внедорожник, монотонно урча двигателем, медленно продвигалась вперёд по едва заметной колее. Назвать это дорогой уже не поворачивался язык — так, направление. Ветки, тяжёлые от сырости, низко нависали над просекой, будто пытались преградить путь.
Кузнецов ушёл в себя. Для стороннего наблюдателя могло показаться, что он задремал. Но это было не так. Он вспоминал. Вспоминал времена, когда занимал кресло заместителя директора. Свой путь от студенческой скамьи до этой должности. Сначала ему помогал отец, видный партийный функционер. То договорится, то отмажет. Потом он и сам научился: подставлять, льстить, идти по головам. Сколько талантливых людей остались за бортом из-за него — он уже и не помнит. Чужие судьбы, сломленные его амбициями, никогда не тревожили его на пути к вершине. Даже эмиграция не смогла поменять в нем что-то — там было ещё проще: или ты, или тебя. Так длилось до тех пор, пока не появилась Варя. И в тот миг что-то надломилось в его окаменевшей душе. Увидев маленький свёрток, когда сын впервые показал ему наследницу, Кузнецов, кажется, впервые в жизни улыбнулся искренне, от чистого умиления. Даже к родному сыну он не испытывал таких всепоглощающих чувств, какие вызывала в нём Варя.
Глава VIII: Край тишины.
Отрок Степан, что по селу за скотиной ходил, сгинул в лето сие. Не от зверя лютого, не от лихого человека — а от твари, что из могилы сырой выползла.
Ходила о ней в деревне темная молва. Где ступит — трава вянет, где дыхнет — воздух тяжелым смрадом повисает. А видели ее редко, больше по ночам, да в туман осенний. Будто человек, да не человек — худая, серая, на кости, обтянутая коже. Лица не разобрать, только пасть темная, да глаза, что два тухлых яйца, светятся в потемках. Звуков она не издает, лишь тихо шуршит, по земле ползя, да чавкает мокро, когда ест.
А ела она, сказывали, то, что в земле лежит. Но с голоду, видно, одичала, на живое потянуло.
Степан же в тот день овец за околицу погнал, да замешкался. Туман спустился рано, белый, густой, до земли. Мать уже волноваться начала, а его все нет. Пошли мужики с рогатинами — и нашли. Не всего, а то, что осталось.
Лежал он на краю болотца, у старой ракиты. Одежда вся изодрана, а тело… будто обглодано кем-то. Не до кости, нет — но куски мяса вырваны, словно зубами тупыми и сильными. А вокруг — следы босых, но не человечьих ног: длинные пальцы, кривые, с когтями, в грязи отпечатались. И ни крови, ни борьбы — словно он сам лег и дал себя съесть.
А на шее у него — оберег висел, материнский, из зубов медвежьих. Так тот оберег истлел, почернел, будто огнем опаленный.
С тех пор у ракиты той не бывают. Говорят, по ночам слышится там тихое чавканье да шуршание по мху. И чудится, будто кто-то невидимый, страшный и ненасытный, все ищет, не забыл ли еще где детский теплый кусочек.
(Записано со словъ ключницы Аграфены, крестьянки деревни Высокое. «Живая Старина», 1891 г., вып. II, стр. 44.)
— Пап, я на несколько дней уеду. На природу. С друзьями, — сказала Катя, наливая в кружку кофе.
Сегодня был один из тех немногих дней, когда она и отец встретились утром на кухне. Обычно он уезжал на службу намного раньше, но сегодня задержался. За окном уже вовсю разгоралось июльское солнце, предвещая хорошую погоду.