– Почему тайно?
– Потому что федералы Иркутска почему-то забрали дело себе, но сами ничего расследовать не стали. Ну, ты же должен знать шефа, он по таким делам зрит в корень, что не раз потом служило основанием для возбуждения уголовных дел против крупных чиновников.
– Какое отношение к Байкалу имею я?
– Генерал просит тебя выйти на большую дорогу.
Пахом не удивился ответу, он ждал подобный вопрос, однако очень не хотел заводить об этом разговор.
– Я не собирался переезжать в Иркутск.
– Но и здесь ты пока не устроился. А ведь из нашей епархии никто тебя не увольнял.
– Меня комиссовали, и по закону я…
В комнату вошла мама Пахома, неся поднос, на котором стояли чашки, чайник и вазочка с облепиховым вареньем.
– Добрый вечер, – привстал полковник. – Я не хотел вас тревожить.
– Добрый, ничего, я не устала, пейте чаёк, сейчас принесу орешки.
Мужчины переглянулись, но возражать не стали.
Лариса Степановна принесла вазочки с фундуком и кедровыми орехами, тихо вышла.
Налили чаю, похрустели орехами. Пахом добавил в чашку пару ложек варенья.
– Рекомендую.
Михайлов не отказался.
– По закону ты свободен в выборе, а как насчёт души? В стране бесчинствуют этнические группировки, назревает российский майдан, а коррумпированные власти наряду с олигархами пытаются продать Байкал китайцам. Тебя это не тревожит?
Пахом допил чай.
– Не надо меня уговаривать, Дмитрий Владимирович. Я неплохо воевал, хотел вернуться, видит Бог.
– Но и в тылу идёт война, разве чуть менее кровавая, без стрельбы, если не считать нападений беспилотников. Хотя лгу, стрелять начали всё чаще. Так что мне доложить шефу?
Пахом покатал по столу ядрышко фундука, поднял глаза.
– Всё так плохо?
– Хуже, чем ты представляешь.
– Разве у вас нет своих кадров?
– Нужен независимый агент, которого никто из местных воротил не знает. Формально ты ещё на фронте, никаких дел не ведёшь и тебя никто в расчёт брать не будет. Мы же дадим тебе карт-бланш и предоставим все необходимые нычки и связи. О том, что ты будешь вести расследование убийства Леонтьева, не будут знать и наши кадровики.
Пахом ловко поддел пальцем орех, поймал ногтем другого пальца и щелчком отправил в рот.
Михайлов осуждающе покачал головой.
– Фокусник, обнять и плакать.
Смущённый капитан поёрзал на кровати.
– Дадите мне пару дней на размышления?
– Две минуты.
Пахом сдержал восклицание, опустил голову, понимая, что уже дал согласие.
– Когда надо быть в Иркутске?
– Да вот прямо сейчас и поедем, – деловым тоном проговорил Дмитрий Владимирович. – Если тебя ничто не держит в Перми. Транспорт ждёт.
Пахом всё-таки не удержался, фыркнул, подождал пару мгновений под внимательным взглядом полковника, встал.
– Предупрежу родителей.
В гостиной горел свет, отец сидя на диване читал газету, мамы не было, она ушла в спальню. Старший Ровный отложил газету.
– Уезжаешь?
Пахом кивнул, не удивлённый прозорливостью отца, сказал виновато:
– Срочная работа.
– Куда едешь?
– В Иркутск.
– В свой Комитет решил вернуться?
– И да, и нет.
В глазах Кузьмы Игнатовича протаяло недоумение, но выяснять суть недомолвок сына он не стал.