Мы оказываемся в крошечном, пропахшем хлоркой и чистым постельным бельем помещении.
Места настолько мало, что колеса каталки упираются мне в голени, а мое лицо находится в
опасной близости от лица Рината.
Между моими ногами, счастливо хрустя сухарем, сопит огромная рыжая собака.
Сквозь тонкую дверь слышны шаги главврача.
Топ-топ-топ. Они останавливаются прямо напротив нашей кладовки.
Глава 8. Людмила
Я перестаю дышать. Я чувствую, как мое сердце колотится в горле. Если он откроет дверь —
это конец.
Увольнение. Позор. Скандал.
Ринат тоже напряжен как струна.
Я слышу его сбитое, тяжелое дыхание.
В темноте его глаза блестят лихорадочным адреналиновым блеском.
Он вдруг поднимает руку и в предупреждающем жесте прижимает горячий, шершавый палец к моим
губам.
Тшш.
От этого прикосновения меня прошибает током. Его кожа пахнет лекарствами и чем-то неуловимо
морским, соленым.
Шаги главврача удаляются по коридору. Опасность миновала.
Я с шумом выдыхаю, приваливаясь спиной к холодным стеллажам с простынями.
Мои колени дрожат.
Из груди Рината вырывается нервный, тихий смешок.
Через секунду я уже смеюсь вместе с ним — беззвучно, до слез, до колик в животе, закрывая
рот ладонью.
Ричи машет хвостом, ударяя им по металлическим спицам коляски.
Смех затихает так же внезапно, как и начался.
Адреналин отступает, оставляя после себя странную, звенящую тишину.
Воздух в кладовке становится густым.
Мы находимся слишком близко друг к другу. Непростительно близко.
Ринат опускает руку и начинает медленно зарываться пальцами в густую шерсть собаки.
Пес кладет морду ему на колени и замирает.
В тусклой полоске света, падающей из щели под дверью, я вижу, как меняется лицо Смирнова.
Ироничная маска спадает. Он выглядит уставшим. Смертельно уставшим и очень уязвимым.
— Знаешь, — его голос звучит непривычно тихо, с хрипотцой, — когда я тащил его со дна… я
думал, что это конец.
Я молчу, боясь разрушить этот момент. Он впервые говорит со мной не как с «доктором
Садисткой», а как с человеком.
— Море… оно живое, Люда, — он поднимает на меня глаза.
В них сейчас плещется та самая холодная, штормовая бездна.
— Это не просто вода. Это огромный, дышащий зверь. Когда ты там, на глубине, один на один
со стихией, ты понимаешь, насколько ты ничтожен. Но в этом и есть свобода. Я не могу жить на
берегу. Я задыхаюсь в четырех стенах. А теперь…
Он сглатывает, его кадык дергается. Пальцы с силой сжимают собачий ошейник.
— А теперь этот ваш проклятый монитор пищит над моей головой, и я понимаю, что мое
собственное тело стало для меня тюрьмой. Что один неверный удар сердца, и я больше никогда
не почувствую, как соленая пена бьет в лицо. Я боюсь, Люда. Я до одури, до тошноты боюсь,
что больше не смогу войти в воду.
Мое сердце сжимается так сильно, словно его сдавили стальными клещами.
Этот огромный, сильный мужчина, привыкший спасать других, сейчас сам тонет. В собственном
отчаянии.
Я опускаюсь на корточки прямо перед его коляской, не обращая внимания на холодный линолеум.
Я протягиваю руки и накрываю его подрагивающие, холодные пальцы своими.