принимать таблетки, лежать смирно, не сметь повышать голос и отвечать только тогда, когда я
задаю вопросы. Вам это ясно?
Я стискиваю зубы так, что сводит челюсть.
Ненависть к ней смешивается с ужасающим пониманием собственной беспомощности. Она права.
Леший меня побери, она абсолютно права. Я полностью в ее власти.
— Идите к лешему, доктор, — цежу я сквозь зубы, отворачиваясь к стене.
— Уже пришла, — блестяще парирует она, и я спиной чувствую ее победную, саркастичную
улыбку. — К вашим услугам, Смирнов. А теперь медсестра принесет вам ваши первые таблетки. И
поверьте мне на слово…
Я слышу, как ее каблуки стучат по линолеуму, направляясь к выходу из палаты.
— …они очень, очень горькие. Прямо как правда о вашей уязвимости.
Дверь за ней закрывается.
Я остаюсь один на один с писком монитора, мерным капанием раствора в вену и осознанием
того, что моя жизнь только что разбилась вдребезги.
И собирать эти осколки будет женщина, которую я уже ненавижу всем своим больным, разбитым
сердцем.
Глава 3. Людмила
Я ненавижу дежурства по вторникам, но сегодня вторник ненавидит меня в ответ с особой,
изощренной жестокостью. И имя этой жестокости — Ринат Смирнов.
Господи, дай мне сил не придушить этого человека его же собственным катетером!
Он в моем отделении всего вторые сутки, но кардиология уже стонет.
Этот «Аполлон с побережья» оказался худшим пациентом за всю мою десятилетнюю практику.
Он отрицает всё.
Он отрицает свой диагноз, он отрицает законы физики, он отрицает здравый смысл.
Мужчины с синдромом супергероя всегда ломаются именно так: с оглушительным треском, круша
всё вокруг себя, чтобы никто, не дай бог, не увидел их слабости.
Под этой горой рельефных мышц сейчас бьется в истерике маленький, перепуганный насмерть
мальчик, у которого отобрали его единственную суперсилу — его неуязвимость.
Я всё это понимаю.
Как врач, я должна быть снисходительной.
Но как женщина, которую этот наглец вчера облил презрением, проехавшись танком по моей
внешности… О, моя снисходительность сейчас находится в коме.
Я сижу в ординаторской, пытаясь расшифровать холтеровский мониторинг бабушки из пятой
палаты, когда дверь распахивается так, словно в нее ударили тараном.
На пороге стоит Оленька — наша самая молоденькая и самая впечатлительная медсестра.
Ее губы дрожат, огромные голубые глаза полны слез, а накрахмаленный чепчик съехал набок.
— Людмила Павловна… — всхлипывает она, прижимая к груди металлический лоток с
медикаментами. — Он… он опять!
— Что на этот раз? — я со вздохом откладываю ручку, массируя пульсирующие виски. — Выплюнул
бета-блокаторы в фикус? Отказался от капельницы? Обозвал тебя палачом в юбке?
— Он встал! — выпаливает Оля, и по ее щеке катится слеза. — Он оторвал электроды, послал
меня к черту, сказал, что выписывается, и сейчас же требует свои штаны! Грозится пойти домой
в одной больничной сорочке, если я не отдам ему джинсы!
Моя челюсть непроизвольно сжимается. Встал. С острой ишемией. В предынфарктном состоянии.
— Штаны ему, значит… — тихо произношу я.
Внутри меня закипает холодная, профессиональная ярость. Та самая, от которой у интернов