чья-то кардиограмма. Чья-то, но не его.
Прошел месяц с того дня, как я своими собственными руками вытолкнула Рината Смирнова за
стеклянные двери больницы.
Я убеждала себя, что поступила правильно.
Что хирургическое отсечение — это самый гуманный способ избежать гангрены.
Но правда в том, что вместе с ним я отсекла себе половину легких.
Я больше не дышу полной грудью. Я существую на автопилоте.
Я сбегаю с нелепых свиданий, я плачу в машине, я просыпаюсь по ночам от фантомного звука
его голоса, зовущего меня «доктор Садистка».
Моя безопасная жизнь превратилась в безопасный склеп.
Делаю глоток остывшего, горького кофе, когда дверь ординаторской с силой распахивается.
На пороге стоит Оля, наша медсестра. Она бледная, как мел, ее глаза расширены, а грудь
ходуном ходит под халатом.
— Людмила Павловна! — кричит она срывающимся, истеричным голосом, от которого у меня
мгновенно леденеет кровь. — По скорой! Код красный! Мужчина, тридцать четыре года…
Мое сердце пропускает удар. Тридцать четыре.
— Острый коронарный синдром! Жалобы на невыносимую, разрывающую боль за грудиной. Пациент в
полубреду, отбивается от бригады, орет матом и требует… требует только доктора Кожевникову!
Никого не подпускает!
Кофейная чашка выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Фарфор разлетается вдребезги о
линолеум, коричневая жижа брызгает на мои туфли, но я почти не замечаю этого.
Мир схлопывается.
Звук дождя за окном исчезает.
Воздух в комнате внезапно становится плотным, как кисель.
Ринат. Это Ринат. Рецидив. Тромб. Разрыв миокарда. Господи, нет! Только не это!
— Где он?! — мой голос звучит чуждо, как рык раненой волчицы.
Я срываюсь с места.
— В первой шоковой палате приемного! — кричит мне вслед Оля, но я уже не слышу.
Я лечу по коридорам клиники, не разбирая дороги.
Расталкиваю санитаров, чуть не сбиваю с ног какого-то интерна с подносом. Перед глазами
стоит кроваво-красная пелена.
Только не умирай. Слышишь меня, Смирнов?! Не смей умирать! Я убью тебя сама, если ты сейчас
закроешь глаза!
В голове пульсируют обрывки медицинских протоколов. Адреналин. Кордарон. Дефибриллятор.
Интубация.
Но сквозь эту профессиональную логику прорывается сдирающий кожу страх.
Я снова та шестнадцатилетняя девчонка, которая стоит на коленях перед отцом и смотрит, как
из него уходит жизнь.
Только теперь на этом полу лежит мужчина, без которого моя собственная жизнь не имеет ни
малейшего смысла.
Влетаю на первый этаж, перепрыгивая через три ступеньки.
Дыхание с хрипом вырывается из горящих легких. Волосы выбились из пучка, халат распахнулся.
Я плечом вышибаю тяжелые двустворчатые двери приемного покоя.
— Тележку с дефибриллятором сюда! Катетер в центральную вену, живо! — ору я во все горло,
врываясь в первую шоковую палату, готовая к крови, к хаосу, к запаху смерти.
И замираю.
Словно на полном ходу влетаю в невидимую стену.
Мой мозг, настроенный на спасение умирающего, отказывается обрабатывать картинку, которую
выдает зрение.
В палате нет хаоса. Нет криков. Две медсестры жмутся к стене, зажимая рты ладонями, и их