организм сам восстановится. Мне просто нужен белок и сон.
Я смотрю на его упрямый профиль, на жесткую линию подбородка, на напряженные скулы. Обычные
уговоры тут не сработают.
Медицинские угрозы он пропускает мимо ушей. Значит, будем бить по самому святому. По его
имиджу мачо.
Глава 4. Людмила
Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и улыбаюсь. Это не добрая улыбка.
— Значит так, Смирнов, — мой голос внезапно становится мягким, бархатным, сочащимся
приторным медом, от которого у нормальных людей сводит желудок. — Если через десять секунд
эти препараты не окажутся внутри вас, я применю протокол нетрадиционной терапии.
Он скашивает на меня недоверчивый взгляд.
— Чего? Клизму мне поставите, что ли? Валяйте. Я боли не боюсь.
— О нет, Ринат. Физическая боль — это для слабаков. Я уничтожу вас морально.
Делаю эффектную паузу, наклоняясь еще ближе, так, что он вынужден смотреть мне прямо в
глаза.
— Вы знаете, что сегодня у нас в меню на завтрак? — вкрадчиво шепчу я. — Больничная
овсянка. Это даже не еда, Смирнов. Это философская субстанция. Серая, склизкая, холодная
биомасса, пахнущая унынием, хлоркой и бюджетным дефицитом. Так вот. Если вы сейчас же не
откроете рот, я лично пойду на пищеблок. Я возьму самую большую, самую помятую алюминиевую
миску. Я вернусь сюда.
Я вижу, как у него дергается кадык. Он слушает.
— И это еще не всё, — продолжаю я, наслаждаясь моментом. — Я позову сюда весь сестринский
пост. Вон Оленьку, Леночку из процедурного, Катю со второго поста. Они ведь все тайно по вам
вздыхают, я же знаю. Они пялятся на ваши бицепсы, когда меняют вам капельницы. Я соберу их
всех вокруг вашей кровати. Я повяжу вам на вашу роскошную, волосатую, героическую грудь
слюнявчик. Желательно розовый. И я буду кормить вас этой ледяной слизью с ложечки.
Ринат округляет глаза. Его лицо, до этого бледное, начинает наливаться краской.
— Вы не посмеете… — выдыхает он.
— Я? — я театрально прижимаю руку к груди. — Смирнов, вы оскорбили мою фигуру, растоптали
мои профессиональные чувства и сорвали мне работу отделения. У меня нет совести. Я сделаю
это с наслаждением. Я буду сопровождать каждую ложку звуками. Я буду гудеть, как самолетик:
«Вжжжж! Летит ложечка! Открывай ротик, Ринатик, а то за маму, за папу, за спасенную
собачку!».
За моей спиной раздается сдавленный писк — это Оля пытается зажать рот руками, чтобы не
заржать в голос.
В коридоре уже топчутся еще две медсестры, привлеченные шумом, и с интересом заглядывают в
палату.
Смирнов переводит взгляд с меня на хихикающих в дверях девчонок.
Его глаза расширяются от неподдельного, хтонического ужаса.
Представить себя в роли беспомощного младенца со слюнявчиком перед армией влюбленных в него
медсестер — для его тестостеронового эго это страшнее остановки сердца.
— Вы… вы просто психопатка, — хрипит он, но в его тоне больше нет агрессии. Только
обезоруженная растерянность.
— Я кардиолог, — поправляю я, лучезарно улыбаясь. — Мы все здесь немного того. Специфика
работы с разбитыми сердцами. Время пошло, Смирнов. Десять. Девять. Оля, неси слюнявчик!