крутящемся стуле, зажав между коленями бинокль, и смотрю на воду.
Море сегодня спокойное. Лазурное, искрящееся, живое.
Там, внизу, на желтом песке, кипит жизнь.
Мои парни — Владос, Дэн, Серега — патрулируют береговую линию, сверкая загорелыми торсами.
Дети визжат в прибое. Девушки машут спасателям.
А я сижу здесь. Калека. «Отстранен от работы на воде».
Эта фраза выжжена у меня на подкорке.
Рядом со мной шипит рация.
— Четвертый, база, прием. У нас за буйками в третьем квадрате гидроцикл лихачит, проверь по
оптике.
Я монотонно подношу бинокль к глазам.
— База, это четвертый. Вижу. Два пьяных идиота. Высылай катер на перехват.
— Принял, четвертый.
Бросаю тангенту рации на пульт. Мои пальцы дрожат. Я хочу быть там. Я хочу чувствовать, как
соленый ветер бьет в лицо, как ревет мотор, как вода обжигает кожу.
Мое тело изнывает по нагрузке, по адреналину, по свободе.
Но еще сильнее, до рези в груди, до судорог в сведенных челюстях, я изнываю по ней.
Прошел месяц.
Месяц абсолютного, черного вакуума.
Я не звонил ей.
Она ясно дала понять, что я для нее — пройденный этап. Больничный эпизод. Она вернулась в
свой мир, оставив меня в моем.
Я тру грудь ладонью.
Там, где раньше билось больное, срывающееся с ритма сердце, теперь ровно стучит здоровый,
восстановленный мотор.
Но парадокс в том, что когда оно было больным, когда она приклеивала к нему датчики холтера
своими прохладными пальцами — оно было живым.
А сейчас это просто кусок мяса, качающий кровь.
Завтра контрольная комиссия.
Независимая медэкспертиза в частной клинике, которую назначило руководство спасательной
службы, чтобы решить мою судьбу окончательно: списать на берег навсегда или дать шанс.
Я не надеюсь ни на что. Моя жизнь уже закончилась там, в фойе кардиологии.
Клиника «Элит-Мед» пахнет молотым кофе. Здесь нет суеты государственных больниц.
Я сижу на кушетке в кабинете профессора Кауфмана — светила кардиологии, независимого
эксперта, чье слово для медкомиссии является законом. Я раздет по пояс.
Кауфман, седой, сухой старик с цепким, пронзительным взглядом, сидит за огромным столом.
Перед ним — стопка моих распечаток. Он молчит уже десять минут.
Он изучает свежие снимки УЗИ моего сердца и сравнивает их с первыми выписками, которые я
привез из реанимации.
Тишина давит на виски. Я готовлюсь к худшему.
Я готов услышать про рубцы, про запрет на нагрузки, про то, что мне до конца жизни
прописано пить таблетки и гулять по парку с пенсионерами.
Наконец, Кауфман снимает очки. Протирает их шелковым платком. Поднимает на меня глаза.
— Вы феномен, Смирнов, — его голос звучит сухо, но в нем проскальзывает профессиональное
изумление.
— В смысле? — я напрягаюсь, сжимая края кушетки. — Сердце не тянет?
— В смысле, что вы вообще сейчас дышите, — отрезает профессор, отбрасывая платок.
Он берет в руки мою самую первую выписку.
— Когда я читал ваш анамнез с места происшествия… Острая ишемия, гипотермия, физическое
истощение, фибрилляция. Я ожидал увидеть на сегодняшнем УЗИ сердце глубокого инвалида.
Обширные рубцы. Снижение фракции выброса. Потерю эластичности.