— Нет! — он резко дергается, выхватывая у меня из рук пластиковый стаканчик с таблетками.
Он закидывает горсть пилюль в рот, запивает их водой так жадно, будто это дорогой напиток,
и со стуком ставит пустой стакан на тумбочку.
— Довольны, доктор Садистка? — он откидывается на подушки, тяжело дыша.
Молча беру стакан. На мгновение наши взгляды встречаются.
Я жду привычного хамства, жду нового витка агрессии. Но внезапно происходит то, чего я
никак не ожидаю.
Уголок его губ, сухих и обветренных, вдруг едва заметно дергается вверх.
В его глазах — там, на самом дне, за пеленой боли и усталости — мелькает искра искреннего,
неподдельного удивления.
Он смотрит на меня не как на «тучную женщину в халате», а как на равноценного противника.
Словно он впервые видит меня, мой мозг, и мою реакцию.
— Самолетик, значит? — тихо, с хрипотцой переспрашивает он, и в его голосе проскальзывает
смешок. — «За спасенную собачку»? Вы хоть понимаете, что нарушаете Женевскую конвенцию,
пытая пленных такой жестокостью?
Я чувствую, как внутри меня что-то екает.
Какая-то струна натягивается между нами, электризуя спертый больничный воздух.
Это от его шутки. От того, что он ответил на мой юмор. Этот накачанный индюк оказался
способен на самоиронию?
— Женевская конвенция не распространяется на пациентов, которые срывают мне холтер, —
парирую я, но мой голос звучит уже не так враждебно.
Я позволяю себе легкую, саркастичную полуулыбку.
— Считайте, что вы отделались легким испугом. В следующий раз я принесу манную кашу с
комочками. И это будет уже оружие массового поражения.
Он закрывает глаза, его грудная клетка вздымается в тихом, болезненном смешке. Он тут же
морщится, хватаясь здоровой рукой за ребра.
— Вы чудовище, Людмила Павловна.
— Я ваш ангел-хранитель, Ринат, — я забираю с тумбочки карту, разворачиваясь к выходу. —
Просто я очень, очень хорошо замаскировалась. Оля, подключи ему электроды заново.
Выхожу из палаты, оставляя его под опекой медсестер. Дверь закрывается за моей спиной.
Я иду по коридору к ординаторской, чувствуя, как горят щеки.
Мое сердце бьется чуть быстрее обычного. Сжимаю в руках медицинскую карту, пытаясь убедить
себя, что это просто адреналин после конфликта с трудным пациентом.
Но я знаю, что лгу себе.
Там, в палате, в ту секунду, когда он засмеялся, сквозь его броню из мускулов и грубости
проглянул живой, чертовски обаятельный мужчина.
И этот мужчина только что впервые посмотрел мне в глаза с искренним восхищением.
Боже, Кожевникова, во что ты ввязываешься?
Делаю глубокий вдох, натягивая на лицо привычную маску строгого врача, и толкаю дверь
ординаторской.
В конце концов, у меня еще целое отделение пациентов.
Но почему-то все мои мысли сейчас крутятся вокруг одного-единственного спасателя, которому
срочно нужно спасти его собственное сердце.
Глава 5. Ринат
Третий час ночи.
Тишина реанимации — это не отсутствие звука.
Это густая, липкая, вибрирующая субстанция, сотканная из шипения кислородных трубок,
монотонного гудения компрессоров и издевательски ровного писка кардиомониторов.