собираюсь всю оставшуюся жизнь. Исключительно у вас дома.
Я смотрю в его наглые, счастливые глаза, и чувствую, как мои собственные губы растягиваются
в счастливой улыбке.
— В палату, больной Смирнов, — шепчу я, снова притягивая его к себе. — Я выпишу вам такой
рецепт, от которого вы уже никогда не оправитесь.
Эпилог
Людмила
Августовская жара плавит побережье, превращая горизонт в дрожащее, раскаленное марево.
Океан сегодня спокойный. Словно огромный, умиротворенный зверь, он лениво облизывает кромку
желтого песка бирюзовыми языками.
Я иду по линии прибоя, и теплые волны приятно щекочут босые ступни.
На мне легкое, почти невесомое летнее платье небесно-голубого цвета, которое ветер то и
дело норовит задрать выше колен.
В одной руке я сжимаю плетеную корзинку для пикника, отягощенную свежей выпечкой и ледяным
лимонадом, а другой пытаюсь удержать поводок, на конце которого беснуется ураган золотистой
шерсти.
— Ричи, фу! Оставь медузу в покое, кому сказала! — кричу я, перекрывая шум волн и визг
отдыхающих детей.
Ретривер обиженно фыркает, выплевывает из пасти какую-то водоросль и тут же переключается
на чайку, с радостным лаем бросаясь за ней в воду. И обдавая меня снопом соленых брызг.
Я только смеюсь, утирая мокрое лицо.
Год назад я бы в ужасе отшатнулась от этого неконтролируемого хаоса.
Год назад моя жизнь была расписанной по минутам, где не было места ни собакам, ни песку в
туфлях, ни сумасшедшим эмоциям.
А потом в нее ворвался один наглый, самоуверенный спасатель с остановившимся сердцем и
перевернул всё вверх дном.
Семья, которую Ринат вытащил из-под катера, месяц назад переехала в другую страну. В
съемную квартиру с жесткими правилами собак брать было категорически запрещено.
Узнав об этом, мой муж (Боже, это слово до сих пор перекатывается на языке вкусом самого
дорогого напитка — муж) молча встал, взял ключи от машины, проехал пятьсот километров и
привез это пушистое, слюнявое недоразумение в нашу квартиру.
«Он тоже часть моего спасенного сердца, Люда, — сказал он тогда, глядя на меня своими
невыносимо-серыми глазами. — И теперь он наш».
И вот мы здесь.
Я поднимаю глаза. Впереди, возвышаясь над пестрым морем зонтиков и полотенец, стоит
деревянная вышка номер четыре.
Это моя персональная дозорная башня.
На ней, опершись загорелыми, мощными руками о деревянные перила, стоит он.
Ринат Смирнов.
На нем только красные форменные шорты спасателя и солнцезащитные очки-авиаторы.
Его широкая спина, с литыми мышцами, блестит от пота и соленых брызг. Он внимательно,
по-хищному сканирует взглядом воду.
Мой супермен.
Смотрю на его грудную клетку — здоровую, ровно вздымающуюся, — и непроизвольно касаюсь
безымянного пальца правой руки.
Гладкий ободок золотого кольца нагрелся на солнце.
Людмила Павловна Смирнова.
Я взяла его фамилию без единого сомнения, сменив бейджик в клинике под шепотки любопытных
медсестер.
— Ринат! — кричу я, подходя к основанию вышки.
Он вздрагивает, и опускает взгляд вниз. И я вижу, как на его лице вспыхивает та самая,
предназначенная только для меня улыбка.