оцепенения. — Или розовая гантель высосала из вас последние силы?
— Я просто любуюсь своим лечащим врачом, — нагло заявляю я, глядя ей прямо в глаза. —
Пытаюсь понять, почему вы прячете такую потрясающую фигуру под этим бесформенным халатом.
Люда на секунду замирает. Я вижу, как вспыхивают кончики ее ушей.
Она не привыкла к таким комплиментам. Тем более от меня.
Но она мгновенно берет себя в руки, и на ее губах расцветает та самая фирменная,
саркастичная улыбка.
— Пытаетесь спровоцировать тахикардию, чтобы продлить себе больничный, Ринат? Не выйдет.
Поднимайтесь. У нас по плану прогулка.
Больничный парк залит послеполуденным светом. Весенний ветер приносит запахи цветущей
сирени и мокрого асфальта.
Мы неторопливо идем по аллее.
Люда установила для меня ограничение по темпу, и сама идет рядом, подстраиваясь под мой
шаг.
На ней нет халата — только строгие темные брюки и легкая белая рубашка, закатанная до
локтей. Ветер треплет ее темные волосы, выбивая пряди из строгой прически.
— Значит, вареная курица и брокколи? — я с наигранным ужасом смотрю на выданный мне лист с
диетой. — Людмила Павловна, это геноцид. Я спасатель, а не кролик. Мне нужно мясо. Кровь.
Стейки средней прожарки.
— Вы получите стейк только в одном случае, Смирнов, — спокойно отзывается она, закладывая
руки за спину. — Если я вырежу его из вас. А пока ваш рацион — это трава, злаки и святой
дух. Холестериновые бляшки в ваших сосудах не рассосутся от ваших жалоб.
— Вы жестокая женщина, Люда. Вы разбиваете мне то самое сердце, которое должны лечить.
— Оно уже было разбито вашей собственной дуростью. Я лишь пытаюсь склеить осколки
суперклеем из овсянки.
Я останавливаюсь. Она делает по инерции еще пару шагов и тоже замирает, оборачиваясь ко
мне. Ветер бросает ей на лицо темную прядь. Люда раздраженно сдувает ее с лица, и в этот
момент она смеется.
Этот смех… Это просто запрещенное оружие.
Бархатный, глубокий, искренний смех, от которого у нее в уголках глаз собираются крошечные,
трогательные морщинки, а те самые ямочки на щеках становятся еще глубже.
В этот момент она выглядит такой беззащитной, такой нежной, что у меня перехватывает
дыхание.
Мои руки непроизвольно дергаются. Я хочу шагнуть к ней. Хочу зарыться пальцами в эти
растрепанные волосы, притянуть ее к себе, вжаться губами в эту теплую, пульсирующую венку на
ее шее.
Я хочу стереть эту дистанцию между врачом и пациентом, потому что она убивает меня.
Но я стою на месте. Мои кулаки сжимаются в карманах больничных штанов. Рано.
Я всё еще слишком слаб, а она всё еще слишком закрыта.
Наш флирт — это ходьба по тонкому льду. Одно неверное движение — и она снова станет
отстраненной и холодной.
— Идемте, Смирнов, — Люда откашливается, ее взгляд на секунду становится растерянным,
словно она тоже почувствовала этот искрящийся высоковольтный разряд между нами. — Или вы
превратились в статую?
Вечер того же дня.
В палате темно и тихо. За окном шумит город. Я лежу на кровати, уставившись в потолок. В
моей крови бродит адреналин, смешанный с тоской.