Он делает паузу, наклоняясь вперед.
— А я вижу абсолютно здоровый миокард. Ткани восстановились почти на сто процентов.
— Как это возможно? — я хриплю, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Это возможно только в одном случае, Ринат, — профессор Кауфман стучит узловатым пальцем
по выписке с печатью доктора Кожевниковой. — Если врач, который принимал вас в первые,
критические часы, оказался настоящим гением. Тот, кто подбирал вам стартовую терапию, пошел
на колоссальный риск. Это была ювелирная работа. Одно неверное решение, одна ошибка в
дозировке препаратов — и вы бы ушли. Или остались калекой. Ваш лечащий врач, эта… Людмила
Павловна Кожевникова, буквально вытащила ваше сердце из могилы. Я не знаю эту женщину лично,
но я бы снял перед ней шляпу.
Мир вокруг меня останавливается.
Я всегда знал, что она профессионал. Но только сейчас, сидя в кабинете независимого
эксперта, я понимаю масштаб того, что она сделала.
Она не просто ставила мне капельницы. Она билась за меня. Она рисковала своей карьерой,
своей репутацией, назначая агрессивное лечение, лишь бы вернуть меня в строй. Лишь бы
вернуть мне мое море.
Она подарила мне жизнь, от которой сама же потом и отказалась.
Кауфман берет ручку и размашисто подписывает мое заключение.
Затем он берет печать и с глухим стуком ставит ее на бланк.
— Годен без ограничений, Смирнов, — произносит он, протягивая мне бумагу. — Можете
возвращаться к своей работе на воде. Ваше сердце выдержит любой шторм.
Машинально беру лист.
«Годен».
Одно слово, которое возвращает мне всё. Мои крылья. Мое небо. Мою стихию.
Я должен ликовать. Я должен выскочить из кабинета, поехать на базу, сжечь к чертям свою
диспетчерскую форму и прыгнуть в ледяные волны.
Но я выхожу из клиники на раскаленную улицу, сжимаю этот лист бумаги в кулаке и понимаю,
что мне это не нужно.
Вокруг шумит город. Солнце слепит глаза. А я стою на тротуаре, и из моей груди вырывается
рваный, отчаянный, болезненный смех.
Кауфман ошибся в одном.
Мое сердце не выдержит любой шторм.
Мое сердце сейчас разорвется на куски, потому что в нем нет ее.
Я получил обратно свое море, но без Людмилы оно превратилось в огромную, соленую, мертвую
лужу.
Я не хочу спасать людей без нее. Я вообще ничего не хочу без нее.
Достаю телефон. Открываю приложение такси.
Мне плевать на ее комплексы. Мне плевать на ее страхи.
Мне плевать, что она там себе придумала про разные миры.
Она вылечила мое сердце, и теперь оно по праву принадлежит ей.
И я поеду к ней прямо сейчас.
Выбью двери ее больницы, упаду перед ней на колени в этом чертовом фойе, и заставлю ее
выслушать до какой степени я ее люблю.
Глава 15. Людмила
Восемь часов тридцать две минуты вечера.
Мое дежурство тянется так медленно, словно время увязло в густом, холодном сиропе.
За окном ординаторской хлещет июньский ливень, смывая с города дневную пыль и духоту.
А здесь, внутри, всё та же вымораживающая душу стерильность. Запах спирта, кварца и
свежевыстиранного белья.
Я сижу за своим столом, тупо глядя в светящийся монитор компьютера, где зигзагами скачет