Наташа усмехнулась. Коротко, одним уголком рта.
— Ты знаешь, зачем мы здесь.
— Догадываюсь. Телевизор наверху работает круглосуточно. Аэропорт в Лейпциге, Мстители дерутся друг с другом. Сложно пропустить.
Они сели. Стив и Наташа за стойку, новый парень за столик у окна, Барнс в угол Макгонагалл. Спиной к стене, лицом ко всем выходам. Руки на столе, левая в перчатке. Лицо закрытое, каменное.
Гарри варил кофе. Четыре чашки. Стиву чай, Наташе латте, новому парню американо, Барнсу чёрный. Ставил молча, по одной, как всегда.
Новый парень посмотрел на чашку, потом на Гарри.
— Ты даже не спросил, что мне.
— Американо. Ты выглядишь как человек, который пьёт американо. Большой, крепкий, прямолинейный. Если ошибся, скажи.
Парень моргнул. Отпил. Посмотрел на Стива.
— Ты говорил, тут хороший кофе. Ты занизил планку.
— Сэм Уилсон, — Стив кивнул в сторону Гарри. — Гарри Поттер. Лучший бариста в Бруклине.
— Единственный бариста в Бруклине, который обслуживает федеральных преступников, — поправила Наташа.
— Я обслуживаю всех, — сказал Гарри. — Политические взгляды клиентов меня интересуют меньше, чем их предпочтения по сахару.
Сэм рассмеялся. Звук был неожиданным, тёплым, живым. Как будто кто-то открыл форточку в комнате, где слишком долго было душно.
— Мне он нравится, — сказал Сэм.
— Всем нравится, — ответила Наташа. — В этом проблема.
* * *
Они сидели час.
Стив и Наташа говорили тихо, наклонившись друг к другу. Обрывки, которые Гарри ловил, складывались в картину, от которой тянуло холодом: Соглашения, правительственный контроль, раскол, арест, побег. Стив говорил о Тони с такой осторожностью, с какой говорят о ране, которую сам нанёс и которая болит у обоих.
Сэм ел сэндвич и пирог с патокой и каждые три минуты произносил что-нибудь вроде «ладно, этот пирог стоит того, чтобы стать преступником» или «если меня арестуют, пусть хотя бы дадут круассан на вынос». Гарри его сразу полюбил. Люди, которые шутят, когда вокруг всё рушится, были ему знакомы. Рон Уизли шутил так, и Фред, и Джордж, и юмор был их бронёй, и она работала лучше любого щита.
Барнс молчал. Сидел в углу, пил кофе, смотрел на рисунок над кассой. Тот самый. Карандаш на белой бумаге. Линии, которые он узнал в прошлый визит, и которые до сих пор отзывались где-то глубоко, в месте, которое семьдесят лет выжигали.
Гарри подошёл к нему. Поставил тарелку с круассаном. Сел напротив.
— Как ты? — спросил он. Тихо, так, чтобы только Барнс слышал.
Барнс посмотрел на него. Серые глаза, тяжёлые, как камень.
— Я вспомнил кое-что, — сказал он. — То, о чём ты говорил. В прошлый раз.
Гарри ждал.
— Я сделал. То, о чём ты говорил.
— Хорошо.
— Не знаю, хорошо ли. Не знаю, дошло ли. Не знаю, прочитал ли он.
— Дошло, — сказал Гарри. — Прочитал.
Барнс посмотрел на него остро, вопросительно.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Барнс молчал. Долго. Пальцы правой руки лежали на столе, подрагивали.
— Это что-нибудь значит? — спросил он.
— Для Старка это значит очень много, — ответил Гарри.
Барнс опустил голову. Посмотрел на круассан. Откусил. Жевал медленно, механически, как человек, который ест, потому что тело требует, а голова далеко.