— Люди хотят есть после конца света. Это нормально. Тело требует калорий, когда стресс отпускает. Физиология.
— Ты лекарь?
— Бариста.
Гарри принёс круассан. Тарелка, салфетка. Положил рядом с чашкой. Человек смотрел на круассан так, как смотрят на предмет из другого мира — с подозрением, с любопытством, с голодом, который старше сегодняшнего дня.
Он откусил.
И замер.
Гарри видел эту реакцию раньше. У Наташи — тишина, мокрые глаза. У Клинта — мамина кухня. У Тони — четыре секунды молчания. У Брюса — закрытые глаза и пульс шестьдесят четыре. У Стива — Бруклин сорок третьего.
Круассан давал каждому своё. То, что нужно. То, чего давно лишили.
Человек за стойкой ел с закрытыми глазами, и на его лице — под грязью, под кровью, под злостью — проступило выражение, которому Гарри долго искал название и однажды нашёл. Тоска по дому. Острая, голодная, та, что живёт в животе и просыпается от запахов. Этот человек скучал по чему-то — по кому-то — так сильно, что круассан пробил стену, которую он строил годами.
Человек открыл глаза. Мокрые.
Гарри промолчал. Отвернулся. Протёр стойку, переставил чашки, проверил кофемашину. Дал время. Игорь учил: когда человеку плохо — отвернись. Дай ему собраться. Слёзы — личное дело. Лезть в чужое горе — хуже, чем лезть в чужой карман.
Когда Гарри повернулся обратно, человек выглядел как прежде. Глаза — сухие, острые, злые. Маска — на месте. Хорошая маска. Профессиональная.
— Ты волшебник, — сказал человек.
Гарри замер. На полсекунды — дольше, чем следовало.
— Бариста, — повторил он.
— Нет. Я чувствую. Это место — пропитано силой. Стены, пол, воздух. И ты — источник. Я умею видеть такие вещи.
— У меня итальянская кофемашина.
— Кофемашина, которая работает на энергии, которой в Мидгарде быть просто и категорически не должно. — Человек наклонился вперёд. — Я бог обмана. Я чувствую ложь лучше, чем ты чувствуешь кофейные зёрна. Ты лжёшь.
Тишина.
Макгонагалл в углу подняла спицы. Медленно, намеренно. Жест, который мог означать «продолжаю вязать» и мог означать «оружие наготове». С Макгонагалл — оба варианта были одинаково вероятны.
— Бог обмана, — повторил Гарри.
— Локи. Из Асгарда.
— Брат Тора.
Пауза. На лице Локи что-то дёрнулось — больно, коротко, как спазм.
— Бывший, — сказал он.
Гарри смотрел на него. На грязные волосы, на разодранный доспех, на руку, прижатую к рёбрам, на маску, которая трескалась по краям. На бога обмана, который сидел в бруклинском кафе и пил чай из чашки с трещинкой, и дрожал, и ел круассан, и на секунду — на одну секунду — показал настоящее лицо.
Тор говорил: «Локи слаб, когда ему больно. А ему больно.»
Тор был прав.
— Ещё чаю? — спросил Гарри.
Локи моргнул.
— Ты… Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я сделал сегодня. Армия. Портал. Всё это — моё.
— Я знаю.
— И ты наливаешь мне чай.
— У меня политика — обслуживать всех, кто заходит. Вы зашли. Платить или нет — отдельный вопрос. Но чай я налью.
Локи смотрел на него. Долго, пристально, с тем выражением, которое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то, для чего у них нет категории. Локи привык к страху, к ненависти, к восхищению, к обожанию, к манипуляции. Равнодушие — настоящее, тёплое, доброе равнодушие человека, которому правда всё равно, — он встретил, возможно, впервые.