— Я использую итальянскую кофемашину и терпение.
— Вы лжёте.
— Я преуменьшаю. Это немного другое.
Стрэндж откинулся на табурете. Плащ за его спиной шевельнулся, расправив один край, и Гарри мог поклясться, что плащ смотрит на него. С интересом. У плаща были глаза, которых у плаща быть не должно, но это Нью-Йорк, и Гарри перестал удивляться вещам, у которых есть мнение.
— Хорошо, — сказал Стрэндж. — Давайте иначе. Я маг. Вы маг. Мы оба это знаем. Можем ли мы хотя бы перестать притворяться?
— Я бариста.
— Вы маг, который работает бариста.
— Вы доктор, который работает магом. Каждому своё.
Стрэндж прищурился. Что-то в его лице изменилось, как будто он переключил режим с «допрос» на «развлечение». Человек, который привык быть самым умным в любой комнате, встретил кого-то, кто отказывался играть по его правилам. И это его, кажется, веселило.
— Ладно. Тогда профессиональный вопрос. Бариста к баристе. Как вы делаете пенку на латте? Потому что я вижу, как молоко вспенивается в питчере, и питчер при этом стоит в полуметре от ваших рук.
— Автоматический вспениватель.
— Автоматический вспениватель, который поворачивается в вашу сторону, когда вы протягиваете руку.
— Хороший автоматический вспениватель.
— У меня на этой планете двести семнадцать артефактов, каждый из которых реагирует на жесты оператора. Я знаю, как выглядит предмет, привязанный к воле владельца. Ваша кофемашина привязана к вам. Как моя мантия привязана ко мне.
Плащ за спиной Стрэнджа шевельнулся. Подтвердительно. Как будто сказал «да, мы тоже заметили».
Гарри посмотрел на плащ. Плащ посмотрел на Гарри. Секунда молчаливого контакта. Потом плащ приподнял один край, и в этом жесте было что-то, напоминающее приветственный кивок.
Гарри кивнул в ответ. Плащу.
Стрэндж наблюдал за этим обменом с лицом человека, который привык к странным вещам, но всё ещё способен удивляться.
— Вы только что поздоровались с моим плащом, — удивился он.
— У вашего плаща хорошие манеры. В отличие от некоторых гостей.
Стрэндж открыл рот. Закрыл. Потом рассмеялся. Настоящим, полным смехом, от которого плащ за его спиной затрепетал, как парус в хорошем ветре. Макгонагалл в углу подняла голову, посмотрела на Стрэнджа, посмотрела на плащ, вернулась к вязанию. Лицо невозмутимое, но Гарри мог поклясться, что шарф в её руках дёрнулся.
— Мистер Поттер, — сказал Стрэндж, отсмеявшись. — Я не враг. Я, скажем так, коллега. Из другого ведомства.
— У меня нет ведомства. У меня есть кафешка и восемь столиков.
— У вас есть множество слоёв защитных чар, магическое поле, которое лечит, кормит и утешает каждого, кто заходит, и палочка под кассой, которую я вижу с того момента, как сел. Остролист. Перо феникса. Одиннадцать дюймов, если глаз мне не врёт.
Гарри перестал протирать стакан. На секунду. Потом продолжил.
— У вас хороший глаз для врача.
— Я был хирургом. Лучшим в мире. Потом руки сломались. Потом починились. По-другому.
Стрэндж поднял ладони. Дрожащие, в шрамах. Показал.
Гарри посмотрел на его руки. Потом закатал левый рукав. На запястье, белый, старый, неровный. Шрам. Буквы, вырезанные в коже.