Он возвращается, принимает прежнюю позу – скрестив руки на груди, прислонившись к рабочей стойке.
– А вы в какой области работали? – спрашивает он.
Я на секунду впадаю в панику, но затем говорю:
– Канцелярские товары. – Потому что я кое-что помню об этой отрасли с моих первых лет на должности продавца в «Грин Вэлли Бумага и Целлюлоза». – Блокноты, бланки заказов, бухгалтерские формы, вроде того. Я был в среднем звене, управлял производственной линией. – Затем я выдавливаю смешок и говорю: – Кто знает, может, мы закупались у вас, ребята.
– Не у нас, – говорит он. – Мы занимались специализированной бумагой, для промышленного применения. – Снова ухмылка, снова покачивание головой. – Тоска смертная – для всех, кто не в теме.
– Вы, наверное, скучаете по работе, – говорю я, ведь знаю, что это так, и не могу удержаться.
– Скучаю, – соглашается он, но затем пожимает плечами. – Это просто преступление, что творится в наши дни.
– Вы имеете в виду увольнения?
– Сокращения, уменьшение штата. Все эти вонючие эвфемизмы, которые они используют.
– Мне сказали, – говорю я, – что моя должность «лишилась перспектив развития».
– Неплохо, – кивает он.
– Мне стало легче, – говорю я. Я держу сэндвич, один треугольный кусок, но не ем.
– Знаете, я много думал об этом, – говорит он. – Последнюю пару лет не было других дел, кроме как думать, и я считаю, что общество сошло с ума.
– Все общество? – Я пожимаю плечами. – Я-то думал, дело только в начальстве.
– В том, что начальству многое позволяется, – говорит он. – Знаете, первобытные народы Азии и другие подобные оставляли младенцев на склонах холмов умирать, чтобы не кормить и не заботиться. Или, например, предки эскимосов высаживали на айсберги стариков, чтобы те уплыли и умерли, потому что племя больше не могло ухаживать за ними. Но наше общество – первое, которое берет самых продуктивных людей, в расцвете, на пике возможностей, и выбрасывает за борт. Я называю это безумием.
– Думаю, вы правы.
– Я рассуждаю об этом постоянно, – кивает он. – Но что поделать? Не представляю.
– Тоже сойти с ума, полагаю, – говорю я.
Он широко ухмыляется в ответ.
– Покажите мне как, – говорит он, – и я это сделаю.
Мы вместе посмеиваемся, и он уходит, чтобы пробить на кассе счет пожилой паре.
Пока его нет, я заставляю себя съесть бо́льшую часть еды и допить кофе. Я не могу больше продолжать этот разговор, просто не могу.
Когда я вижу, что он возвращается, то кручу в воздухе рукой – подсказываю, что хочу счет, – поэтому он разворачивается, идет за блокнотом и подсчитывает.
Он явно хочет еще поболтать, но я едва отвечаю. Пусть думает, что я внезапно заторопился. Я оплачиваю и оставляю ему слишком большие чаевые, хотя это глупо. Я имею в виду, действительно глупо, с любой точки зрения.
Когда я выхожу, он кричит:
– Увидимся!
Я улыбаюсь и машу рукой.
По крайней мере, он не предложил мне переночевать у него.
* * *
Играет Good Vibrations – старая песня The Beach Boys. «Позитивные вибрации», и я плыву в стеклянной лодке по светящемуся желто-зеленому морю, похожему на средство для мытья посуды, это ужасно грустно, я все время очень грущу, а потом просыпаюсь и обнаруживаю себя в мотеле «Доусонс». Радио включилось в 23:30, как я и настроил. Я встаю, выключаю его и иду в ванную, чтобы помочиться, почистить зубы, умыться и приготовиться к убийству Э. Б. Д.