В обед их кормили супом, который напоминал скорее мутную воду, и потому Джини жадно набросилась на свой вечерний паек. Женщины жевали молча и очень медленно, но это почти не помогало заглушить голод. Когда хлеб закончился, все начали разговаривать, но Джини продолжала растягивать свое скромное удовольствие от трапезы. Она любила разламывать хлеб на маленькие кусочки и представлять, что перед ней обед из трех блюд, как в прежние времена. Методично пережевывая крошечные ломтики, она надеялась, что это поможет хоть немного обмануть урчащий желудок.
– Вы слышали о беспорядках? – неожиданно громко сказала женщина с верхней койки.
Тихая болтовня угасла, и десятки измученных лиц обернулись на женщину средних лет – та сидела на койке, свесив тощие ноги. Ее густые растрепанные волосы торчали во все стороны, отчего она выглядела как безумная, и лихорадочный блеск в глазах только усиливал это впечатление. Голос ее звучал так, будто она объявляла о каком-то чуде – например, что на Хануку каждой из них подарят по роскошному замку.
– Слышали? Скоро начнется восстание! Наши мужья и братья будут сражаться, и мы должны поддержать их!
– Какая чушь, – прошептала Галина.
Большинство, казалось, разделяли только что высказанное мнение, обмениваясь скептическими взглядами и негромкими возражениями.
– Вот увидите! В других лагерях тоже готовятся, – не унималась женщина.
– Откуда такая уверенность? Это ведь опасно, – осторожно возразил кто-то из дальнего угла.
– Из этого еще ни разу ничего не вышло, – устало бросили снизу.
Резко, как пружина, женщина вскочила с койки. Теперь она стояла перед своими измученными сокамерницами, раскинув руки в призыве.
– Нет, на этот раз все иначе! Этот проклятый лагерь был возведен прямо на месте еврейского кладбища. Пусть прах наших предков покоится здесь, но лично я отказываюсь быть тут похороненной. И потом, мы вполне можем дать им отпор.
– Еще какой, – пробормотал чей-то голос. – Одного нашего поноса будет достаточно, чтобы распугать всех надзирателей. Правда, придется не спать всю ночь.
По бараку прокатился тихий смешок.
Джини разглядывала свой последний кусочек хлеба, когда до нее донеслись слова Галины, произнесенные так, чтобы только Джини с матерью могли их услышать.
– Как будто надзиратели допустят бунт… – вполголоса сказала она. – Бюттнер говорит, они помешаны на безопасности. Здесь все куда серьезнее, чем нам кажется.
На ее губах мелькнула слабая улыбка, и Джини изумленно застыла. Галина ведь никогда не улыбалась!
– Бюттнер? Кто это?
– Не твое дело! – шепотом огрызнулась Галина.
Джини обиженно поджала губы. Галина никогда ее не жаловала, хотя Джини ничего плохого ей не сделала – разве что вышла замуж за ее брата. Но разве она не имела на это права?
Возможно, Галина ревновала. У Джини не было старшей сестры, но она отлично помнила, как иногда злилась на Халинку, которую родители всегда баловали и буквально носили на руках. Может быть, Галина чувствовала то же самое, раздражалась, что ее брат теперь носил на руках Джини.
– Галина, не будь такой злюкой, – спокойно произнесла мать. – И раз уж у вас тут такие просветительские беседы, мне бы тоже хотелось знать, кто такой этот Бюттнер.
