– Может, тогда вместе потренируемся? Дядя Давид наверняка был шпионом, так что это у меня в крови, могу многому научить.
– Ну да. Опасная женщина мне досталась. Хотя звучит увлекательно.
Он отложил инструменты, снял перчатки и подошел к ней. Его руки заключили ее в крепкие объятья. От Джини наверняка пахло не лучшим образом, ведь она только вернулась с фабрики, где весь день потела за работой, но, несмотря на это, он невозмутимо осыпал поцелуями ее лоб, шею и кончики пальцев. Затем, заглянув ей в глаза, спросил:
– Ты вся напряженная. Что произошло?
– Нет, то есть… может быть. Не знаю… Ты когда-нибудь слышал о Бюттнере?
– Бюттнер? Что-то не припоминаю. Разве что пара шуток с такой фамилией приходит на ум. Вот, например, одна…
– Феликс! Это совсем не смешно. Я говорю об эсэсовце из канцелярии, у которого работает Галина. Мы с твоей мамой думаем, что он пытается с ней сблизиться. Понимаешь, о чем я?
– Ах, сблизиться? Это я люблю! Ты ведь об этом? – Феликс обнял Джини и, подхватив ее, закружил в танце.
Они весело затанцевали, Джини смеялась, глядя Феликсу прямо в глаза. Когда наконец оба остановились, она положила руку ему на грудь.
– Феликс! Я совершенно серьезно. Это… это… ужасно.
– Ужасно? Почему? Потому что он немец? Не все же такие, как этот толстяк на коне. Да, он убивает людей, и это отвратительно, – сказал Феликс. – Но, с другой стороны, ты только представь, каждый день, да на коне – мне даже жаль беднягу. Коня, я имею в виду, – добавил он в надежде разрядить обстановку.
Джини шутка явно не понравилась, и она сердито уставилась на него.
– Он нацист, – сухо констатировала она.
– Главное, что о Галине он, по-видимому, заботится. Да и вообще… они ведь тоже люди. Музыку слушают, стихи читают.
– Да. Особенно тем, кто перед расстрелом просит пощады.
Феликс оставил попытки танцевать и отпустил ее. Он взял ее руки в свои, провел большим пальцем по ее ладоням.
– Ну и мозоли! – удивился он. – Я думал, ты больше не работаешь на уличных сменах. Я говорил с Галиной, и если…
– Нет-нет, не волнуйся. Она и так мне очень помогла. Меня редко заставляют таскать трупы. Но, Феликс, есть кое-что поужаснее работы на улице. Казни, например. На них обязаны присутствовать все, независимо от должности. Нас выводят на площадь, и мы должны смотреть. Видимо, работа в лазарете имеет особую важность, поэтому тебя туда не отправляют…
В голосе Джини слышалась горечь, ведь порой она завидовала Феликсу. Его жизнь казалась такой полной: он был блестящим врачом и выдающимся музыкантом. Ему не надо беспокоиться о своем будущем, он всегда будет при деле. А у Джини никаких особенных дарований не было, и ни в чем она не добивалась значительных успехов.
– Феликс, я беспокоюсь о Галине. Она играет с огнем. Может, Бюттнер просто использует ее. Вдруг однажды она ему надоест и он пристрелит ее, чтобы освободить место для новой куклы? – голос Джини стал жестче.
Взгляд Феликса смягчился, и он бережно обхватил ее лицо ладонями.
– Не переживай. Моя сестра сумеет о себе позаботиться.
– Хочется верить…
