Он опёрся ладонями на набалдашник своей трости и подался вперед.
— Безгрешными, говорите? Неужели в тех краях, откуда Вы явились с вашими «рецепторами», отменили догмат о первородном грехе? Христос искупил наш грех, открыв врата Царствия Небесного, но он не сделал земную плоть безгрешной. Младенец плачет при рождении, потому что входит в мир, проклятый Богом после падения Адама. Земля сия — не райский сад, это чистилище, плавильный котел для душ.
Инквизитор перевел взгляд на молодых людей.
— Вы спрашиваете, ради чего человек должен терпеть боль? Боль — это не поломка шестеренки, доктор. Боль — это горькое, но спасительное лекарство для духа. Господь посылает её как испытание веры, как напоминание о нашей тленности и как епитимью за наши тайные пороки. Страдание усмиряет гордыню плоти. Когда человек корчится в муках, его разум оставляет суетные мысли о земном богатстве, о гордости, о… научном всемогуществе. В боли человек взывает к Богу. Он очищается через нее. Вы же, — фон Штерн указал бледным пальцем на соляной раствор, — предлагаете украсть у человека его крест. Отрезать боль, заглушить её, усыпить бдительность души, чтобы она, сытая и довольная, забыла о покаянии?
Он сделал шаг вплотную к хирургу, так что тот почувствовал тонкий запах ладана и дорогого табака.
— Избавив плоть от страданий, не обрекаете ли Вы саму душу на вечную гибель в сытости и не чувствии? Ответьте мне, мастер часовщик: если Ваш скальпель лишает человека возможности сострадать чужой боли через познание собственной… чьему промыслу Вы тогда служите? Богу… или Тому, кто хочет, чтобы люди уверовали, будто они сами стали как боги?
Фон Штерн замолчал, и в комнате воцарилась удушающая тишина. Было слышно только, как трещат березовые дрова в наспех сложенном очаге за окном и как монотонно, капля за каплей, стекает дистиллят из медного оловянного носа аппарата в стеклянную бутыль. Бандиты охранники замерли, переводя взгляд с изящной, черной фигуры инквизитора на хирурга в перемазанном фартуке. Старший непроизвольно положил руку на рукоять револьвера — спор явно заходил в те дебри, где людей обычно связывали и везли на костер.
Хирург почувствовал, как на спине выступил холодный пот. Ловушка захлопнулась: он действительно забыл, что для религиозного человека конца девятнадцатого века концепция «рождения безгрешным» — это чистой воды пелагианская ересь. Инквизитор поймал его на слове, как мальчишку. Если сейчас не перехватить инициативу, его признают дьяволопоклонником прямо здесь.
Хирург сделал глубокий вдох, заставил свои руки перестать дрожать и посмотрел прямо в ледяные глаза фон Штерна.
— Ваша проницательность восхищает, граф, — спокойно, без тени страха ответил хирург, сделав шаг навстречу инквизитору. — Я признаю, что выразился неловко. Я имел в виду не отсутствие первородного греха, а искупление вины перед Господом, открывшее нам путь к спасению. Но если вы хотите говорить о Священном Писании и воле Творца… Давайте обратимся к самому первому акту божественной хирургии.