А в этой реальности боролись представления магов о холере и практической плебейской медицины.
Прогрессивные клиницисты уже отходили от веры в «миазмы», отраву в дурном воздухе болот и гниющих нечистот за которую упорно держались медицинские маги, признавая заразность «водяного яда». Консервативные преподаватели Магической медицинской академии продолжали упорствовать, объясняя опустошительные приступы дисбалансом «соков тела» или атмосферными аномалиями.
Глава 19. Холера. Разгар.
Не менее важным была стерилизация операционного поля. Никаких латексных перчаток, их только начинает внедрять Холстед в США, и они еще толстые. Иван Петрович и Дуняша мыли руки по методу Фюрбрингера. Это была щетка с мылом, затем обработка восьмидесяти процентным спиртом и финальное ополаскивание в растворе сулемы (двухлористой ртути) или сулемового спирта.
Кожа пациента в месте венепункции (обычно локтевой сгиб) брилась, очищалась от грязи эфиром для обезжиривания, и обильно смазывается пяти процентным спиртовым раствором иода. Йодная настойка — это верное и абсолютное оружие попаданца, потому, что она уже есть во всех аптеках того времени.
А сама процедура была такова.
Венепункция (прокол вены через кожу) толстой и тупой иглой девятнадцатого века — это мучение, как для врача, так и для пациента. Поэтому, хирург чаше всего делал венесекцию, разрез кожи и обнажение вены.
Под местной кокаиновой анестезией он надрезал кожу над веной локтевого сгиба. Выделял вену, подводил под нее две шелковые нити (лигатуры). Надрезает саму вену, вставляет иглу-канюлю и фиксирует ее нитью. Бутыль с теплым раствором, температуру которого контролировали на ощупь или стерильным термометром, опущенным в сосуд, — около тридцати восьми — сорока градусов Цельсия, поднимали на штативе. Раствор идет в кровь под действием гидростатического давлением, то есть самотеком.
Таким образом, попаданец, хорошо знавший об эпидемиях холеры в России в конце девятнадцатого, начала двадцатого века, подготовился к ним с максимально возможной в тех условиях тщательностью.
Иван Петрович Зубов не успел дойти до больничного крыльца спустившись из своей комнаты наверху. Наперерез ему, вздымая тучи пыли, вылетела щегольская купеческая пролетка. Извозчик рвал вожжи так, что лошадь едва не упала на колени перед доктором. Из повозки выскочил приказчик богатого купца первой гильдии купца Ермолаева — молодой парень с перекошенным от ужаса лицом.
— Доктор! Иван Петрович! Христа ради, садитесь! — парень вцепился в рукав зубовского сюртука. — Хозяин наш, Савелий Кузьмич, помирает! Срочно на Садовую!
— Что с ним? Говори толком, — Зубов жестко перехватил руку приказчика, заставляя его успокоиться.
— Мор, Иван Петрович! Истинный мор! На рассвете за живот схватился, а сейчас уже не узнает никого, синий весь, ровно утопленник, и кричит дурным голосом — ноги ему ломает!
Зубов обернулся на Дуняшу, стоявшую на крыльце больницы. Они переглянулись. Ему не нужно было ничего объяснять — вереница подвод у ворот говорила громче любых слов.
— Дуняша, разворачивай изолятор на заднем дворе. Внутрь никого не пускать, кроме тяжелых. Вызывай полицию к нам! Я — к Ермолаеву, — скомандовал доктор, прыгая в пролетку.