— В очередь! — звонко командовала она, стоя на перевернутом ящике. — Посуду перед наливом ополаскивать кипятком! У кого дома больные есть — подходить к левому желобу, здоровым — к правому! Воду не экономить, пить сколько влезет, но сырую речную или колодезную — ни-ни!
Глава 21. Визит Инквизитора.
— Я скажу, что боль — это не божественная благодать, граф, а всего лишь эволюционный сигнал организма о повреждении, — спокойно ответил Зубов, глядя инквизитору прямо в глаза. — Если вы не выключите этот сигнал во время операции, пациент просто умрет от болевого шока. Наша нервная система не рассчитана на то, чтобы терпеть пилу или долото будучи в сознании. Моя анестезия — это не чернокнижие, это фармакология. Блокировка рецепторов.
— Эволюционный сигнал? Рецепторы? — фон Штерн тонко улыбнулся, и в его глазах блеснул опасный интерес. — Любопытные термины. Однако Писание говорит нам, что в муках человек очищает душу. Вы же предлагаете механистический взгляд. Если человек — лишь набор шестеренок, сосудов и «рецепторов», то где же в вашей медицине место для души и божественного промысла? Вы отрицаете чудо Господне? Ибо сказано «Господь терпел, и нам велел»! Или может быть Вы с этим не согласны? — он выжидательно замолчал
— Ни в коем случае, — парировал хирург из будущего, сделав шаг вперед, не дав себя заманить в эту очевидную ловушку, — Творец создал человеческий организм как идеальный, сложнейший механизм. И дал нам разум, чтобы этот механизм изучать. Когда часы ломаются, вы ведь не пытаетесь починить их молитвой, верно? Вы несете их к часовому мастеру, который берет лупу, пинцет и заменяет изношенную деталь. Так почему, когда ломается тело — венец творения, — мы должны полагаться на слепую энергию магов, которые даже не знают, как устроены часы и шестеренки внутри? Мой скальпель не трогает душу, граф. Он устраняет поломку, чтобы душа подольше задержалась в этом теле. Это первое!
— А второе? — мягким вкрадчивым голосом спросил Инквизитор.
— Второе, это богословский аспект боли! — перешел в атаку попаданец.
— Что? — брови посланца трибунала поползли вверх, — это становится любопытным! Ну и что Вы имеете ввиду?
— Господь наш принял мученическую смерть на кресте не просто так! Своими мучениями он искупил первородный грех человечества. После чего, люди стали рождаться безгрешными! Так скажите мне, ради чего безгрешный человек должен терпеть боль, с точки зрения религии? — спросил хирург.
Фон Штерн замолчал. Отец Варлаам попытался вставить слово: «Ваше Высокородие, да он же богохульствует!», но инквизитор резким жестом руки заставил настоятеля замолчать. Он неотрывно смотрел на Зубова. Теологический спор зашел в тупик: лекарь защищался, как ему казалось, безупречной, пугающей логикой. Но он еще не понял с кем имеет дело.
— Безгрешными? — фон Штерн не просто поднял брови, он тихо, искренне рассмеялся, и этот смех прозвучал холоднее, чем сталь хирургического скальпеля. Он сделал медленный круг по комнате, шурша полами своего темного сюртука, и остановился у окна смотря на кипящий во дворе медный куб, — Дорогой мой лекарь… Вы превосходный ремесленник. Ваши «часы» и «шестеренки» звучат убедительно для толпы. Но в богословии вы, простите мне мою прямоту, — опасный невежда. Или… — взгляд инквизитора сузился до двух ледяных щелей, — сознательный еретик.