Глава 15. Койвола, 188…г.
Любопытство однажды меня погубит. После обеда, когда мы проводили Филиппа и отправились по своим комнатам для послеобеденного отдыха, я не смогла усидеть на месте.
Вместо того чтобы предаваться приятной дреме, я тихонько выскользнула из дома и направилась в сторону усадьбы Шереметевых. Их огромный участок с великолепным домом и садом и прочими строениями иначе чем усадьбой, и не назовешь. Какая же это дача!
В саду было тихо. В доме тоже не слышалось голосов, видимо, Андриевская с дочерями отбыли тем же поездом, что и Филипп.
Я обошла дом, надеясь, что делаю это незаметно, но, если меня и увидят, всегда можно признаться, что меня привело сюда беспокойство. Собственно, так оно и было!
Дверь во флигель оказалась незапертой, то ли забыли по рассеянности, то ли кто-то открыл ее перед моим приходом.
В нескольких шагах от входа в маленьком холле обнаружилась следующая дверь, за ней находилась лестница. Здесь не было величественности основного дома, но по лестнице тянулся довольно приличный ковер. Большое окно на лестничной площадке пропускало много света в затененное пространство. Из него открывался вид на подъездную дорожку к дому, с прекрасным видом на деревья, растущие за оградой и вдоль дорожки.
Напряжение внутри нарастало, ладони мои похолодели, несмотря на жаркий день.
Я глубоко вдохнула, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце, и повернула дверную ручку единственной двери на втором этаже.
В комнате темно, шторы задернуты. Неубранная кровать опрокинутый стул. Кровать заставила меня слегка помедлить, я врывалась в комнату мужчины и это было абсолютно неприлично. Но в следующий момент я забыла о приличиях, потому что увидела стол, полностью покрытый бумажными листами.
На всех были наброски. Я подносила их, один за другим, к щелке в занавесях, закусив губу, чтобы не закричать. На всех рисунках были женщины. Разные, разного возраста. Некоторые брели куда-то по дороге, одна царапала стену ногтями с выражением ужаса на лице. Больше я не могла смотреть на их искаженные страданием лица и бросила бумаги на стол. Прикрыла глаза и постаралась выбросить из головы увиденное.
Сзади раздался шорох и я вздрогнула. Застыла. Шорох повторился.
Я медленно повернулась и увидела фигуру у стены в дальнем углу комнаты. Как я могла ее не заметить!
Сгорбленный человек царапал стену углем, словно у него кончилась бумага. Волосы растрепаны, рубашка расстегнута, он был настолько худым, что казалось состоит только из кожи и костей. Он не замечал моего присутствия.
— Владимир… это Клеопатра. Клео Ивашкевич-Горецкая. Ты… вы меня помните?
Человек не сделал ни единого движения, чтобы показать, что он слышал и понял эти слова. Взгляд сосредоточен на стене, руки продолжают рисовать. Вот что означает «он не здесь»… Нужно было уходить, но я подошла ближе.
Стена изрисована черным углем, словно он создавал фрески, иллюстрирующие преисподнюю. Даже в слабом свете из щелей в шторах черные рисунки на белой стене хорошо различимы. Женщина прикована к кровати. Мужчина на берегу, топит женщину в реке.