Тот нервно сглотнул, тряхнул пальцами, будто смахивая с них капли воды, а затем приступил к ритуалу.
Я отошла на полшага назад, молча наблюдая за действом. Только теперь обратила внимание, как засветилась височная печать жреца в момент, когда текущая от него к мёртвому Гвеллайну магия набрала силу. Зазвучало речетативом знакомое бормотание. Напевные слова древнего заклинания наполняли операционную, концентрируясь внутри каменных стен.
И сам камень — обычно инертный и равнодушный ко всему — словно оживал и защищал комнату от внешних сил.
Образ луны, вплетённый в височную печать жреца, засиял особенно ярко, лицо стало сосредоточенным, над губой стеклянными бисеринками выступил пот, а щёки раздувались от напряжения.
Само пространство операционной заволновалось и заколыхалось, повинуясь божественному слову. Воздух задрожал, расступаясь перед волей жреца, и грудь пациента засветилась в последнем магическом всплеске, а потом он сделал судорожный вздох.
Не дав никому опомниться, Ячер принялся чертить связывающее яд заклинание, хотя ещё не погасли последние всполохи жреческой магии.
Мы с его праведностью не сговариваясь отступили от операционного стола, где захлёбывался хриплыми вдохами пациент.
Ячер со злостью выводил на его бедре узор заклинания, целиком отдаваясь процессу.
В операционной пахло слегка непривычно — к духу дезинфицирующих средств и зелий ещё не успел примешаться узнаваемый запах свежей крови. Зато витал едва уловимый сладковато-омерзительный душок, характерный для гнойных ран. Глубокие порезы на теле Гвеллайна, покрытые сочащейся жидкостью коростой, потемнели до такой степени, что их выздоровление казалось невозможным.
Комцель с бескомпромиссной, жестокой решимостью продолжал вырисовывать магические знаки на почерневшей коже, хотя пациент дышал всё реже. Каждый глоток воздуха входил в его грудь, словно преодолевая огромное сопротивление.
Ячер грязно выругался, когда пациент издал последний вздох и забился в агонии.
— Воскрешайте! — раздражённо рявкнул он.
— Но ваше заклинание не завершено… — нервно возразил жрец.
— И что? Думаете, это его убьёт? — ядовито спросил Ячер, поднимая на жреца пылающие синей яростью глаза. — Я сказал — воскрешайте!
На моей памяти никто никогда не говорил со жрецом таким тоном, но в ту секунду ни он, ни я не посмели даже пикнуть. Жрец шагнул к столу и начал ритуал с самого начала, а в голосе, речитативом читавющем неразборчивые фразы, дребезжало раздражение.
Ячер остановился, держа заклинание под контролем и продолжая его напитывать, но не дополняя узор. Такие паузы всегда стоили огромных сил — ты словно пытаешься удержать в руках огонь, стремящийся либо с рёвом вспыхнуть, либо погаснуть, рассыпавшись бессильными искрами. Чего огонь никак не хотел — так это замирать в руках мага, покорным его воле. Но Ячер держал заклинание, скрипя зубами и источая бешеную, злую силу. И эта сила довлела в операционной, даже магия жреца меркла по сравнению с ней.
С финальным аккордом ритуала воскрешения грудь пациента снова вспыхнула и он снова вздохнул, а комцель продолжил чертить своё заклинание, короткими, хлёсткими движениями вминая в почерневшую кожу.
